Зигмунд Крафт – Хейтер из рода Стужевых, том 1 (страница 138)

— Брат не будет ругаться?

— А я ему не скажу.

Коснулись бокалами, оба сделали по небольшому глотку.

— А почему ты у нас? — спросила Малика.

— Сам удивляюсь.

— Нет, правда… Сидишь один, охрана. Никуда не ходишь.

— Нравится, — отшутился Лыков. — Нравится, что один, что охрана, что никуда не хожу.

— И долго так будет?

— Не знаю. Это не от меня… Если брат скажет, сразу уйду.

— А я не хочу.

— Что?

— Не хочу, чтоб ты уходил. Тогда я тоже стану совсем одна.

— А жених?

Она подняла на него большие черные глаза, не отводила в сторону, и они стали постепенно расплываться от тяжелых прозрачных слез. Шепотом попросила:

— Не говори больше об этом.

— Не буду… Брат сказал, что ты восточная девушка. А он — русский. Как это у вас получается?

— Если захочу, когда-нибудь расскажу, — Малика постояла еще какое-то время неподвижно, вдруг шагнула к Лыкову, нежно коснулась губами его щеки и быстро пошла к выходу. Остановилась, улыбнулась.

— Тебя зовут Игорь?

— Да, Игорь.

— Я буду молиться за тебя, Игорь.

Иван Богданович добрался на попутной иномарке до поста ГАИ «Волчья балка» совсем к вечеру. Раскланялся с водителем, подбросившим на место, одернул смятую одежонку, направился к дежурному домику.

На дверях висел довольно увесистый замок, кругом ни души. Лыков-отец поозирался, заглянул в разбитое окно, увидел в комнате полный кавардак, присел на ступеньки.

Трасса жила шумной, бесконечной, непрекращающейся жизнью — в обе стороны нёсся разнообразный транспорт, некоторые дальнобойщики по привычке притормаживали перед постом, потом видели одинокого пожилого человека на ступеньках, грохотали дальше.

Иван Богданович извлек из кармана пиджачка мобильник, набрал номер.

— Жена, слушай меня… Я все еще в городе. Видел Дымова, побеседовал с ним. Обещал подмогнуть с Игорешей… Нет, не сегодня. Завтра. Сегодня новостей никаких. Поэтому я здесь заночую, повидаюсь еще раз с подполковником, а к обеду вернусь… Так что не беспокойся. Где ночевать?.. Так как раз у Коли Дымова и останусь. Конечно, пригласил, а как по-другому?.. Сейчас по старинке кинем по рюмке, повспоминаем и постепенно на боковую… Обязательно позвоню, а как иначе?.. Все, держись там, мать. Все будет ладом.

Подобрал с земли ржавый ломик, засунул его между дверью и замком, с силой потянул на себя. Скоба с треском отлетела, дверь открылась, повиснув на одной петле, в лицо ударило сыростью и затхлостью.

Лыков-отец вошел в комнату, ногами пошаркал по полу, разбрасывая стекла и прочий мусор, увидел чайник, чашки, заварку на полке, пересохшие совсем баранки.

Налил из бака воды, зажег газ, поставил чайник и уселся на разломанный стул, откинув от усталости голову назад.

Ночь. Какая-то особенная, тяжелая, давящая, вовсе без звезд. Над степью и балками ни ветерка, ни дуновения. Где-то поодаль почти неслышно шепчет уснувшая река. Время от времени с разных сторон доносятся по очереди волчий протяжный вой и рваный лай лисиц.

Щур стоял на коленях рядом со свежим бугорком, насыпанном совсем недавно, в полузабытье ломал ветки из ближней лесопосадки, связывая их в неустойчивый колючий крест. Воткнул его, наконец, в холмик, поправил, чтоб было поровнее и понадежнее, замер, уронив голову на грудь.

Не плакал, ничего не произносил, лишь время от времени со стоном поднимал плечи и спустя какое-то время так же со стоном грузно ронял их.

Напоследок снова поправил крест из веток, поднялся. Не мог сразу двинуться с места, на какой-то миг его снова охватило оцепенение, он вдруг забился в судороге, едва устояв на ногах.

Выровнялся, низко поклонился, подобрал карабин, сунул в найденную в рыбачьей халупе холщевую сумку и зашагал прочь, постепенно размываясь в черноте степной бесконечной ночи.

Ворота особняка Глушко открылись, машина въехала во двор, Иван Семенович спешно выбрался из-за руля, помог хозяину выйти.

Даниил Петрович был пьян. Серьезно, под завязку, до неспособности самостоятельно передвигаться. Пробормотал:

— Проводи наверх.

— Обязательно, Даниил Петрович!.. Как без этого?

Двинулись мимо замерших охранников, Глушко придержал шаг, спросил одного из них:

— Сын давно дома?

— Пока еще нет, Даниил Петрович, — ответил тот.

— Нет?.. А где же он?

— Наверно, Нина Николаевна скажет.

Зашагали дальше, увидели при входе в дом хозяйку.

— Пьяный, — объяснил Глушко. — В хлам. Поэтому никаких вопросов, — сделал шаг, остановился. — Где Виталик?

— Сказал, у друзей, — тихо ответила Нина Николаевна.

— Ладно, с утра разберемся, — отмахнулся муж, на первой ступеньке едва не загремел, вызверился на помощника: — Можешь нормально держать?

— Стараюсь, Даниил Петрович, — ответил тот, — извините.

— Вас извиняешь, а вы все равно неблагодарные свиньи, — заключил Глушко и с помощью Ивана Семеновича стал медленно и неуверенно карабкаться наверх…

За зарешеченным окном камеры предварительного заключения уже набирал силу день, в коридоре уборщица гремела ведрами, таскала шланг, готовясь отмывать замызганные за сутки бетонные полы, с разных концов доносились раздраженные голоса охранников и визгливый смех охранниц.

Майор Полежаев Аркадий Борисович лежал с открытыми глазами на шконке, тупо и без особого смысла смотрел на серый облупившийся потолок с круглосуточно горящей лампочкой, растер пальцем вдруг выползшую из левого глаза влагу, высморкался в край серой простыни. Уселся на узких угловатых нарах, спустил ноги на холодный пол, нащупал стоптанные туфли, откинулся к стене головой, замер так на какое-то время, зажмурившись плотно, застонал почти отчаянно.

Услышал скрипящий звук открывающегося запора на дверях, нехотя повернул голову, увидел двух конвоиров.

— Подъем! — негнущимся голосом велел старший из них.

Аркадий Борисович молча проследовал к умывальной раковине в углу камеры, набрал в ладони воды, сполоснул физиономию, снял с крючка узкое грязное полотенце.

— А поживее можно? — снова подал голос конвоир.

— Морду имею право помыть? — огрызнулся майор.

— И так хорош. Не на свидание идешь!

— Кто знает…

Полежаев разгреб ладонью жидкие немытые волосенки, поправил сильно помятые тужурку и штаны, подошел к конвоирам.

— Готов.

Один из них завел ему руки за спину, защелкнул наручники, второй запер камеру, втроем зашагали по влажному полу, который продолжала елозить шваброй сварливая пожилая уборщица.

В комнате допросов перед майором сидели двое — старший следователь Уколов Николай Иванович и следователь-оперативник Олег Черепанов. Оба молчали, внимательно смотрели на арестованного, будто выискивали в нем то, чего не замечали раньше.

— Сегодня мы вас отпускаем, — произнес наконец Уколов.

— На тот свет? — ухмыльнулся Аркадий Борисович, сглотнув судорожную сухость в глотке.

— Пока на этот.

— Смешно. Очень смешно.