Жюльетта Бенцони – Война герцогинь. Книги 1-2 (страница 23)

– Именно так, но не стоит слишком переживать, сестричка, – заявил герцог Энгиенский. – Не забывайте, что король тоже тяжелоболен и, вполне возможно, не доживет до Нового года, который наступит через несколько дней. И тогда…

– Тогда, – громовым голосом произнес отец семейства, – мы, де Конде, будем служить королеве, которая станет регентшей, и маленькому королю, как служили его отцу, который готовится отойти в мир иной! Не забывайте, что мы – опора королевства, что я отвечаю за обширные земли, а, как известно, положение обязывает!

И хотя все придворные делали вид, что не верят в близкий конец короля, Людовик XIII день за днем приближался к своему смертному часу.

Двадцать второго апреля уже следующего, 1643 года в замке Сен-Жермен после нескольких недель, во время которых королю становилось то лучше, то хуже и он прилагал все силы, чтобы справиться с недугом, он вдруг понял, что не может подняться с постели и больше не встанет с нее никогда. И тогда он занялся приведением всех своих дел в порядок. Первое, что он сделал, это окрестил сына, до этой поры мальчик получил только помазание. В крестные матери король пригласил принцессу де Конде, а в крестные отцы – кардинала Мазарини! Крещение происходило в дворцовой часовне в присутствии всего двора. Когда к королю привели сына, которому исполнилось четыре с половиной года, он спросил его:

– Сын мой, как же вас теперь зовут?

– Людовик XIV, – ни секунды не колеблясь, ответил малыш.

– Пока еще не совсем так, но в скором времени вполне возможно, если будет на то воля Божия.

Еще при жизни Ришелье выполнил свое обещание: поскольку Клер-Клеманс стала носить ребенка, северная армия была отдана под начало герцога Энгиенского, так что весной началась новая кампания против испанцев и империи Габсбургов.

Двенадцатого мая умирающего короля посетило необычное видение. Проснувшись, он подозвал к себе принца де Конде, который все эти дни безотлучно находился в королевской опочивальне.

– Мне только что привиделось, – прошептал король, – что ваш сын, герцог Энгиенский, вступил в бой с врагом, битва была жестокой и упорной, победа переходила из рук в руки. Но все же она осталась за нами, как и поле боя…

Умирающий возвестил о великолепной победе при Рокруа. Благодаря этой победе испанцы на долгие годы были изгнаны с французской земли, а молодой герцог стал героем.

5. Ширма

Обитатели дома Конде первыми узнали о победе. Весть о ней привез де Ла Муссэйе, едва держащийся на ногах от усталости, но сияющий. Из особняка со скоростью молнии новость распространилась по всему Парижу. Вестник не успел еще добраться до Лувра, а восторженные парижане уже собирали солому и поленья, намереваясь зажечь праздничные костры, чтобы плясать вокруг них. На колокольнях уже трезвонили колокола, и громче всех гудел огромный колокол собора Парижской Богоматери, где на следующее утро будет отслужена благодарственная месса. Вокруг дома героя собралась толпа, приветствуя его семью. В Париж прискакали всадники и привезли захваченные у врага знамена. Восхищенный Франсуа де Бутвиль опустился перед ними на колени, коснулся шелка губами и вознес благодарственную молитву Господу со слезами на глазах.

Принцессе, госпоже де Лонгвиль и Изабель казалось, что они вознеслись на седьмое небо, и все слуги в доме, вплоть до последнего поваренка, чувствовали себя осененными славой, которой засиял дом Конде.

Королева и кардинал Мазарини не скрывали своего восторга. Блистательная победа подоспела вовремя, она совпала с началом правления регентши и помогла ей укрепить свою власть. Анна Австрийская нарушила завещание покойного супруга, пожелав править самовластно. Одним словом, все были счастливы. Кроме принца де Конде. Он заявил в доверительном разговоре Пьеру Лэне, главному прокурору парламента Бургундии, своему близкому другу, к советам которого всегда прислушивался:

– Попомните мое слово: чем больше прославится мой сын, тем больше бед постигнет мой дом!

Лэне не стал возражать принцу, он хорошо его знал и умел размышлять. Ему и в голову не пришло отнести это мрачное предсказание на счет несносного характера принца. Подумав, он покачал головой и сказал, что вполне возможно, тот прав.

– Но, думаю, вам это не помешает, монсеньор, попросить для нашего героя, когда он вернется, губернаторства? – добавил он.

– Вы полагаете, мне не откажут?

– Если бы решение зависело от одного Мазарини, я бы ответил «не откажут» без колебаний. А вот что касается королевы… Она бы тоже охотно на него согласилась и даже рукоплескала бы назначению, если бы не опасные сирены прошлых времен, к которым она стала прислушиваться после смерти короля…

Действительно, королева, нарушив волю покойного супруга, поспешила вернуть ко двору всех, кто был им изгнан. Изгнанники не замедлили вернуться и по-прежнему стали оказывать поддержку Месье – Гастону Орлеанскому, брату короля, вечному заговорщику и интригану. Возглавила партию Гастона опасная и коварная герцогиня де Шеврез, когда-то ближайшая подруга королевы. Она была огорчена, что прием во время ее первого визита к королеве оказался холоднее, чем она надеялась. Но что поделать? Изменилась она сама, изменилась и королева. Однако по-прежнему много значили родственные и дружеские связи герцогини: как-никак она была дочерью старого герцога де Монбазона, чья молодая супруга была любовницей герцога де Лонгвиля. Герцог де Шеврез, в свою очередь, был братом герцога де Гиза, что связало Лотарингский дом с ненавистниками Ришелье, которые жаждали мести и перенесли свою ненависть на Мазарини, презирая его еще и за то, что поначалу, когда он только появился во Франции, он был беден и незнатен. Госпожа де Шеврез нисколько не скрывала, что хотела бы видеть на месте презренного итальянца де Шатенефа своего давнего любовника. Желание поскорее покончить с Мазарини объединяло многих. Дом Конде поддерживал в первую очередь короля, а значит, служил и его первому министру, поэтому подвиги герцога Энгиенского не слишком обрадовали жаждущих реванша изгнанников.

И вот что в результате всего этого последовало: герою никто не мешал торжествовать и радоваться, однако желаемого губернаторства он не получил. Отказано было его отцу и в его просьбе относительно награждений отличившихся офицеров. От королевы принц дождался только похвал, причем высказанных весьма прохладным тоном. Тогда он взял в руки самое лучшее гусиное перо и написал сыну: «Ваши дела плохи, ваши заслуги не отмечены благодарностью, ваши друзья прозябают, ваши враги процветают». Послание не слишком огорчило Людовика. Молодой герцог ответил, что в настоящее время готовится взять в осаду город Тионвиль, как то пожелал кардинал Мазарини, и, во имя службы королю, остальное его не волнует.

Однако среди первых бумаг, которые подписала Анна Австрийская, став регентшей, была грамота, возвращавшая имение Шантийи принцессе Шарлотте де Бурбон-Конде. Шарлотту королева очень любила. И если она только сейчас окончательно передала в ее руки свой подарок, о котором, возможно, сообщила несколько преждевременно, то причиной тому было пошатнувшееся здоровье короля. Дело в том, что король полюбил великолепное имение Монморанси, и в особенности лес, где обожал охотиться, отдавая ему предпочтение перед своим небольшим Версалем. Просить его подписать дарственную грамоту, когда он и без того плохо себя чувствовал, было бы немилосердно. При этом королева незадолго до смерти мужа узнала, что сам Людовик не возражал против дарственной.

Вечером того дня, когда крестили их сына и Шарлотта стала его крестной матерью, Людовик сказал королеве:

– Когда меня не будет, вы вернете Шантийи принцессе.

– Почему бы вам самому не вернуть его?

– Нет, я не могу этого сделать. Оно досталось короне из-за предательства брата принцессы де Бурбон-Конде, герцога Анри. Я не могу ни простить его, ни вернуть ему жизнь. Вы с ней дружите, и ваш подарок крестной матери нашего сына будет выглядеть совсем иначе.

В особняке Конде радости не было конца, хотя принц продолжал ворчать и выражать недовольство, видя в подарке откровенную несправедливость.

– Я бы понял, если бы Шантийи подарили герцогу Энгиенскому как награду за его подвиги, но подарить его вам!

– Что вы хотите этим сказать?

– Что крестным матерям дарят конфеты, а не замки!

– Когда нарекают именем Генрих Второй де Бурбон-Конде, вполне возможно. Другое дело, когда крестят Людовика, будущего короля. А то, что вы теперь член Совета при регентше, вас, наверное, все-таки радует? По крайней мере, пока.

– С болваном Мазарини в качестве первого министра? Хотите знать, что я на самом деле думаю? Мне кажется, я вернулся на двадцать лет назад во времена, когда не стало вашего благоухающего чесноком возлюбленного и мы должны были терпеть прихоти и фанфаронство Кончино Кончини.

– Не припомню, чтобы Кончини был кардиналом.

– Нет, не был. Он был тем, чем был. Он не рядился в сутану, как этот, которому пристало быть разве что деревенским кюре!

– Как вы меня огорчаете, монсеньор! Думаю, вам пора в Лувр, куда вас призывает долг службы, а я прикажу запрячь карету и поеду в мое любимое Шантийи. Сегодня вечером обо мне не беспокойтесь, я воспользуюсь гостеприимством нашей кузины де Бутвиль. Она очень обрадуется нашему возвращению в родовую усадьбу. Ее Преси всего в одном лье от Шантийи.