Жюльетта Бенцони – Волки Лозарга. Книги 1-3 (страница 171)

– Вы тот, кто ведет путешественников сквозь мрак жизни и козни врагов, – молилась она. – Кто защищал меня и хранил на моих дорогах, я обращаюсь к вам с мольбой. Дайте мне немного вашей силы в той борьбе, которая мне предстоит. Не позвольте мне пасть под тяжестью горя и несправедливости. Человек, которого я люблю, отдаляется от меня. Он готов отвергнуть меня, и я боюсь, что если я потеряю его поддержку, то впаду в отчаяние…

Молитва облегчила ее душу, так же, как светлый золотистый полумрак старой часовни. Через открытую дверь до нее доносилось пение птах. Их было много возле старого храма.

Некоторые из них – перелетные птицы, которые скоро отправятся в дальние края, и прилетели сюда, словно для того чтобы перед началом перелета попросить поддержки у покровителя путешественников.

Поднимаясь, она невольно повела плечами, как это делают носильщики, снова взваливая на себя груз. Она лишь на мгновение опустила свою тяжесть к алтарю. Теперь она была готова к новым испытаниям. А они не замедлят явиться, если судить по враждебному отношению к ней Годивеллы. Направляясь к старому дому управляющего, Гортензия подумала, что Франсуа, пожалуй, был прав, говоря, что злой дух витает здесь, смущая самые чистые и самые сильные души.

Вид дома, на пороге которого ее ждала старая служанка, ее удивил. Как в большинстве сельских домов этого края, кухня здесь служила одновременно столовой и даже спальней. Но здесь совсем не чувствовалось присутствия кухни: хотя на столе стояла чашка дымящегося кофе, в очаге горел лишь небольшой огонь и не было никаких признаков того, что здесь готовится еда. Раньше Годивелла была постоянно занята тем, что месила тесто, рубила фарш или нарезала ветчину или колбасу. Теперь же здесь была идеальная чистота, никаких колбас, свисающих с балок, и никаких запахов кухни. В комнате царил идеальный порядок, и на одном краешке натертого воском стола были разложены книги, бумага и чернильница.

Возле тщательно заправленной кровати на вешалке висел плащ коричневого сукна, пожалуй, слишком длинный для Годивеллы, и сердце Гортензии вдруг сильнее забилось: это был плащ Жана. Значит, он жил здесь. Где же тогда обитала сама Годивелла?

Гортензия не могла удержаться, чтобы не спросить старую служанку, которая холодно смотрела на бывшую хозяйку, обжигавшуюся кофе:

– Так Жан живет здесь? А где же вы, Годивелла?

– Я устроилась рядом, – ответила старуха таким тоном, который не позволял продолжать расспросы. Она, скрестив на груди руки, стояла возле стола и казалась статуей, высеченной из гранита, добывавшегося в окрестностях. Гортензия задержала свой взгляд на маленьких черных глазках старухи, напоминавших яблочные зернышки.

– Что я вам сделала, Годивелла, почему вы настроены столь враждебно? А ведь раньше вы любили меня…

– Мне кажется, я вас все еще люблю, – с какой-то злой откровенностью проворчала старуха, – но здесь вам нечего делать… кроме зла, может быть.

– Зла? Кому я могу причинить зло? Вам, которую я хотела взять к себе и своему маленькому Этьену? Жану, которого я люблю, как никого на свете? Годивелла, здесь творится что-то, чего я никак не могу понять, нечто странное. И вы, и этот дом, и, конечно, замок – как заколдованы. Но разве вы не понимаете, что я не успокоюсь ни на минуту до тех пор, пока не увижу Жана и не поговорю с ним?

– Я уже вам сказала, что его здесь нет и у меня нет оснований вас обманывать.

– Тогда скажите ему, что я приходила, что я хочу его видеть, что я его жду… или…

Она подбежала к столу, взяла одно из заточенных перьев, лист бумаги и, усевшись рядом на табурет, нацарапала несколько слов:

«Я вернулась, любовь моя, и хочу видеть тебя. Мне столько надо сказать тебе, но я не знаю, где тебя найти. Умоляю тебя, приходи! Приходи сегодня ночью или завтра, или в следующую ночь. Ты мне нужен! Мне кажется, что жизнь в округе остановилась, потому что тебя нет рядом, а сердце мое болит. Так приди же, если ты когда-нибудь меня любил. Я же буду тебя любить, пока я жива…»

Закончив писать, она сложила лист бумаги, взяла палочку воска, нагрела ее на огне и запечатала письмо, прижав к воску перстень с печатью, на которой был герб Лозаргов. Эту печатку она получила в подарок, когда была еще невестой, и очень любила это украшение, ибо оно как бы подчеркивало ее принадлежность этой земле. Потом протянула письмо Годивелле.

– Вот письмо для него. Ты его передашь по назначению?

Старуха взяла его, но как-то неуверенно, как будто в нем заключалась опасность. Она вертела его меж пальцев, и Гортензия забеспокоилась.

– Вы передадите ему, Годивелла? – снова повторила она. – Обещайте мне… спасением вашей души, потому что речь идет, возможно, о спасении моей души…

Как и в тот раз, Годивелла перекрестилась, и это показалось Гортензии добрым признаком. Потом, как бы с сожалением, она произнесла:

– Он его получит. Клянусь вам. А теперь уходите!

– Вы не хотите, чтобы я подождала его?

– Вы можете прождать до завтра… а может, и больше. Да хранит вас бог, мадам Гортензия! Доброй вам ночи…

Говорить было больше не о чем. Глубоко обиженная столь необычным поведением этой женщины, которую она любила и которой так доверяла, Гортензия вышла из дома и направилась к часовне, возле которой была привязана ее лошадь.

В этот момент она услышала:

– Тетенька! Тетенька! Идите сюда!

И она увидела Пьерроне, бегущего среди развалин, оттуда, откуда поднимался легкий дымок. Видно, он жег сухую траву. Но, увидев Гортензию, он остановился и повернул к ней, на ходу снимая шляпу.

– Госпожа графиня! – закричал он, задыхаясь от быстрого бега. – Значит, вы вернулись? Какое счастье!

Она смотрела на него, не скрывая своего удивления. Наконец нашелся хоть один, кто был рад ее возвращению.

– Счастье? Пожалуй, Пьерроне, вы единственный, кто так думает. А ваша тетушка едва не хлопнула перед моим носом дверью…

Юноша покраснел как широкий пояс, стягивающий его талию, и смущенно улыбнулся:

– Не сердитесь на нее. Это уже возраст, да она и одичала здесь…

– Но не до такой же степени, чтобы отворачиваться от самых дорогих друзей! Я ее просто не узнала. А вы, Пьерроне, что вы здесь делаете? Я думала, вы учитесь в Сен-Флу?

– Я был там… Но я нужен тетеньке. Вот я и вернулся. И потом, вы знаете, что касается кухни, у нее можно научиться многому…

Вопросы Гортензии явно смущали мальчика, и ей не хотелось так отвечать на его искреннюю радость, которую он выказал при встрече. Хотя она могла ему очень легко возразить: кухня уже не была главной заботой когда-то лучшей стряпухи края. Молодой женщине показалось также, что масштабы помощи Годивелле были удивительно велики. Сначала Жан, который уехал из Комбера, чтобы позаботиться о ней и охранять никому не нужные развалины, потом Пьерроне… Не слишком ли много народу? Но, увидев, что мальчик смотрит на нее с опаской, она ласково улыбнулась ему:

– Вы, конечно, правы, Пьерроне! Лучшего учителя, чем ваша тетушка, не найти. И к тому же… она уже старенькая, и вы должны ей помочь. Я начинаю верить, что этот замок, даже разрушенный, никому не приносит счастья. Но если захотите, приезжайте в Комбер в ближайшие дни. Я всегда буду рада видеть вас…

Она кивнула в ответ на глубокий поклон Пьерроне, подошла к лошади, с помощью молодого человека уселась в седло и потихоньку тронулась в сторону реки. Там ее ждал Франсуа, скрывавшийся в тени деревьев. Увидев ее, фермер легко вскочил в седло, и они оба, не сказав друг другу ни слова, тронулись в обратный путь. Только когда они уже достаточно далеко отъехали от Лозарга, Гортензия, придержав лошадь, обратилась к Франсуа.

– Можете считать меня сумасшедшей, если хотите, – вздохнула она, – мне кажется, что в Лозарге что-то происходит, чего я пока никак не пойму и не могу выразить словами. Считается, что Годивелла живет в доме старого управляющего Шапиу, но ничто не говорит о том, что она там обитает. Зато все говорит о том, что там живет Жан…

– Вы его видели?

– Нет. Его нет дома, и мне сказали, что он сегодня не вернется. В то же время Пьерроне бросил свою учебу и вернулся к тетке, чтобы помогать ей, но его доводы меня не убедили. Наконец… и это самое худшее, Годивелла попросила меня поскорее уйти, заявив, что это может плохо кончиться.

По ее охрипшему голосу Франсуа понял, что она готова заплакать, и дружески сжал ее руку.

– Не стоит так расстраиваться. Годивелла очень изменилась с тех пор, как она покинула Комбер. Все об этом говорят. Она никого не хочет видеть. Поговаривают, что она стала колдуньей в том месте, где покоится старый маркиз. А я думаю, что она слегка тронулась. Она не смогла пережить конец Лозарга и особенно гибель ее горячо любимого хозяина.

– Но все-таки признайтесь, Франсуа, что все это очень загадочно! Понятно, что Жан сердится на меня за мою ложь и за мое длительное отсутствие, и мне следует объясниться с ним и попросить прощения. Но Годивелла? Что я ей сделала? Почему она не пускает меня в Лозарг?

Франсуа пожал плечами.

– Может быть, чтобы уберечь вас от чего-то! У замка дурная слава. Кое-кто уверяет, что слышит иногда оттуда крики, видит странные огни. А Жан и его волки…

– Волки? Но еще слишком рано, они не должны пока выходить из леса.

– Говорят, Светлячок завел семью, а Жан оставил волчат в живых. Они служат сторожевыми собаками замка. Я их видел однажды в сумерках возле замка. Мне хотелось увидеть Жана, несмотря на его запрет. Но слишком близкий волчий вой обратил меня в бегство…