Жюльетта Бенцони – Украденный бриллиант (страница 10)

Отправив детей с бабушкой в Рудольфкрон, она поспешила позвонить в Цюрих, собираясь узнать поточнее, с какой целью ее папочка отправился в Южную Америку, но Бирхауэр, его личный секретарь, не смог – а возможно, не пожелал – ей об этом сообщить.

– Вы лучше меня знаете господина Кледермана, госпожа Лиза, – ответил ей самый рациональный человек на свете. – Если ваш отец нападает на след редкой драгоценности, он становится устрицей.

– Отец бы порадовался, услышав, что вы считаете его устрицей.

– Почему нет? Хорошее сравнение. Вы прекрасно понимаете, с какой страстью ваш отец охотится за редкой коллекцией или необычным камнем, и он прав, когда держит все в строжайшей тайне. Коллекционеры ревнивы, и у них всегда наготове ножи.

– Чтобы вскрыть устрицу? – невесело пошутила Лиза.

Этим сравнением ей и пришлось довольствоваться, хотя про себя она не сомневалась, что, если дело дойдет до катастрофы, она первая узнает, где найти своего отца.

А пока они с Ги Бюто радовались немногому: Мориц Кледерман ищет в Южной Америке изумруды.

В Париже супруг Лизы благополучно избавился от бронхита, но по мере того, как улучшалось его физическое состояние, ухудшалось настроение.

– Вы можете мне сказать, что я тут делаю? – взорвался Альдо однажды вечером, войдя в зимний сад, где они обычно пили кофе.

– Ты выздоравливаешь и наслаждаешься свободой. Это не так мало для человека, которого разыскивает английская полиция, – заметил Адальбер, разделявший почти что заточение своего побратима.

– Но я здоров! И вот тебе доказательство! – воскликнул Альдо, закуривая вторую сигарету.

– Скажем лучше, ты выздоравливаешь, – с добродушной улыбкой поправила племянника госпожа де Соммьер. – Ты же не хочешь простудиться снова…

– Я нуждаюсь в душевном равновесии! Моя свобода, мое благополучие – все под угрозой! Вы должны понять, что для меня это невыносимо! Меня подозревают! Я вор! Это я-то!

– Ты уже побывал в роли убийцы, – меланхолично сообщил Адальбер, наливая в пузатую рюмку солидную порцию арманьяка. Взяв рюмку в руки, он стал согревать напиток, прежде чем передать другу. – И чувствовал себя совсем неплохо. Выпей-ка немного лекарства, и тебе сразу станет легче.

– Сколько времени мне еще сидеть без дела?!

– А что такое, собственно, время? – задумчиво спросила План-Крепен, как всегда раскладывающая пасьянс. – Порождение нашего ума, некое…

– Если вы думаете успокоить Альдо философией, то напрасно, – вмешалась маркиза. – Лучше погадайте ему на картах.

– Но мы не очень-то любим карточные гаданья, – запротестовала План-Крепен, всегда употреблявшая уважительное множественное число, когда говорила со своей покровительницей и родственницей. – Мы опасаемся карт, потому что они не лгут, – прибавила она трагическим шепотом.

– В таком случае, Альдо, лучше всего вам отправиться спать. И вы перед сном почитаете. Можно выбрать «В поисках утраченного времени» Пруста. Роман, который как нельзя лучше подходит к вашему вечернему философскому настроению, а на меня действует как хорошее снотворное.

– Ну, уж нет, – возмутился Альдо. – Мне сейчас не до сна, и вы не оставите меня в одиночестве! Послушайте, Мари-Анжелин, у вас всегда множество самых оригинальных идей. Придумайте, как мне выбраться из этого болота!

– Мудрость советует нам набраться терпения и ни в коем случае не бросаться очертя голову в очередную авантюру. Дождемся, когда наш дорогой Ланглуа сообщит что-то новенькое. Самой большой глупостью будет, если мы безоглядно ринемся вперед и нарушим его планы.

– Это понятно, – буркнул Альдо. – Но у меня, между прочим, в Англии немало друзей, и полагаю, им не приходит в голову поверить такой немыслимой глупости: ни с того ни с сего я превратился в грабителя! Начать с лорда Эллертона. Мой давний партнер и, я бы даже сказал, старинный друг, с которым целых пять или шесть лет мы горели одинаковой страстью к украшениям эпохи Тюдоров. Он написал мне, пригласил провести у него два или три дня. Я согласился, несмотря на нездоровье, и в указанный день приехал. И что же? Не застал его дома. Мне едва приоткрыли дверь, сообщив, что хозяина срочно вызвали неведомо куда каким-то таинственным письмом. Мне не оставлена даже записка с извинением, меня как будто бы и не ждали. Мне не предложили войти, поужинать, переночевать, на что я мог рассчитывать ввиду нашей старой дружбы. И я немедленно уезжаю. А дальше следует ограбление. Эта история не наводит на размышления? Не вызывает вопросов? И где лорд Эллертон? Я хотел бы это знать!

– Нет сомнений, что Гордон Уоррен быстренько покончил бы со всеми загадками, но он сейчас в простое, – меланхолично заметил Адальбер.

– Подходящее определение для тяжело раненного друга, – не без яда отметила План-Крепен. – Но если совместить все догадки, возникает заговор!

– Против меня? Но с какой стати?

Адальбер рассмеялся:

– Святая простота! Если ты единственный на два континента эксперт по историческим драгоценностям, живешь во дворце, у тебя немалое состояние и коллекция, достойная музеев, как ты думаешь, тебе ни в чем нельзя позавидовать? Мне кажется, есть. Так что оснований для заговоров против тебя немало. Но пока все очень запутано.

А в скором времени запутается еще больше.

Прошло два дня, и короткий звонок с набережной Орфевр известил наших друзей о том, что, согласно английской прессе, лорд Эллертон пропал именно в тот самый день, когда назначил встречу Альдо, о которой дворецкий Седвик слыхом не слыхивал и не был предупрежден.

– Ланглуа считает этот факт крайне странным, потому как у Альдо есть пригласительное письмо, благодаря которому он и двинулся в путь. Но как бы там ни было, старый лорд уехал утром в неизвестном направлении и не вернулся.

– Это означает, что охота за мной продолжается, – с горечью констатировал Альдо. – И если меня арестуют, я могу не только предстать перед английским судом, но и… заслужить виселицу, если с лордом что-то случится.

– А мы что, будем ждать и вертеть пальцами? – возмутилась План-Крепен.

– Вы будете за меня молиться, милая Мари-Анжелин, – ласково ответил Альдо и погладил ее по щеке. – Разве молитвы – не главное ваше занятие? Мне так горько, что я нарушаю покой и ваш, и этого любимого дома. Мне бы так не хотелось для вас никаких неприятностей!

– Не вижу, какие могут быть у нас неприятности, – улыбнулась тетя Амели. – Вряд ли этот Митчел настолько рьян, что убедит короля Георга объявить войну Франции.

– А собственно, почему бы нам не возобновить Столетнюю войну? – громогласно вопросил Адальбер, появившийся на пороге столовой с пачкой свежих газет под мышкой. – Лично я «за»! А ты? Но сначала скажи, как ты себя чувствуешь?

– Лучше не бывает. Изводит лишь возмущение и бездействие.

– Значит, пора лечиться.

– Что ты имеешь в виду?

– Вступаем на тропу войны. У меня есть две-три идейки, их надо проработать.

– Не надо нам никаких войн. Тем более сейчас. И вас, мальчики, я прошу быть предельно осмотрительными. Не забывайте, что дружба комиссара Ланглуа очень много для меня значит, – строго предупредила маркиза.

– Мы и не собираемся вытворять что-то необыкновенное.

– Вы нет, но взгляните на План-Крепен! Стоило вспомнить о Столетней войне, как ноздри у нее затрепетали. Еще немного, и у нас появится новая Жанна д’Арк…

3. Портреты

Вернисаж Королевской академии художеств в Лондоне был важным событием светской жизни. Открывали его сама королева Мария и наследная принцесса Елизавета. Боже мой! Сколько толпилось там народа – истинные любители искусства, критики, модники, снобы… И было чем полюбоваться, не зал, а цветущий сад: дуновение весны разбудило женскую фантазию, и какие только шляпы и шляпки не радовали глаз. Взор не знал, на чем остановиться – на бархатных настурциях или шелковых пышных розах, на хризантемах или анютиных глазках, цикламенах, мимозе или нежно-розовом яблоневом цвете. Отсутствовали разве что гладиолусы и штокрозы, не уместившиеся на фетровых полях. Однако пожилые достойные вдовы остались верны страусовым перьям, прильнувшим к черным шляпам, похожим на мужские цилиндры.

Возле картин, удостоенных чести быть выставленными, прогуливались их творцы. Художники непринужденно беседовали со знакомыми, чутко ловя замечания проходящей мимо публики. Не было сомнений, что больше всего восхищений вызывал портрет художницы Мэри Уинфельд. Он был и в самом деле удивительным.

Высокая женщина с пышными светлыми волосами в строгом вечернем платье из черного бархата, который подчеркивал белизну ее кожи, серьезно – а возможно, немного грустно – смотрела на зрителей, чаруя обаянием. Глаза у нее были голубыми, в руках она держала веер из белых, отливающих голубизной перьев, в светлых волосах мелькало серебро седины. Она была не только красива, но и знаменита. Эта леди – Нэнси Астор, первая женщина в истории, выбранная в палату общин. Ее родственница, несносная леди Ава, считала сей факт смехотворным и еще больше возненавидела за это Нэнси.

Но истинной причиной ее ненависти была вовсе не политика, а бриллиант, который сверкал и переливался в прическе достойной дамы. Камень был единственным украшением строгого наряда, без него он был бы откровенно аскетичен. Назывался этот камень «Санси».

Так что же удивительного, что именно этот портрет оказался в центре внимания гостей вернисажа? Что на нем сосредоточились взгляды? Что он стал главной темой разговоров и обсуждений? Могло ли быть иначе, если стечение обстоятельств сделало этот бриллиант сенсацией дня? Так как же было не обсуждать его?