Жюльетта Бенцони – Бал кинжалов. Книги 1-2 (страница 17)

Антуану в ее словах почудилась горькая нотка, и ему самому стало очень больно и досадно.

— Это было бы... преждевременно.

— Преждевременно?

— Умоляю вас, Элоди, не смотрите на меня так. Мой отец, как я понимаю, не ко времени поторопился. Я искал вас, чтобы сообщить вам о моем предстоящем отъезде. Я сопровождаю в Англию месье де Бовуара, который назначен послом при дворе короля Якова I. Поверьте, я и сам крайне огорчен, но таков приказ короля.

— Что вы будете там делать?

Огорчение на хорошеньком личике, дороже которого еще вчера у Антуана не было ничего в мире, больно отозвалось в его сердце, и он вновь почувствовал себя негодяем. Он ненавидел положение, в какое попал и которое сам же создал...

— Не знаю. Я солдат и повинуюсь приказу короля.

— Простите, если мой вопрос покажется вам нескромным, но могу я узнать, когда вы вернетесь? День венчания еще не назначен. Я подожду вашего возвращения.

— Не знаю и этого. Мне не сказали, сколь длительно будет мое отсутствие.

Господи! Как же трудно отвечать на ее вопросы! Но Антуан не хотел отгородиться от Элоди королевской волей, как позволил ему Генрих, боясь, что рана будет смертельной для девушки. На глазах у нее уже блестели слезы.

— Однако, мне кажется, вы не слишком беспокоитесь о скором возвращении! — воскликнула она горестно, но за ее печалью таилось негодование. — Что с вами случилось, Антуан? Вы стали совсем другим!

Элоди была права. Но если объяснить ей, что все изменил один только взгляд темных лукавых глаз, она будет смертельно ранена. Во всяком случае, ее гордость, без сомнений, будет уязвлена. Поэтому лучше юлить и лгать, а потом положиться на то, что жизнь рассудит по-своему. Нужно отложить окончательное объяснение. Хотя бы на время. У красивых девушек нет недостатка в поклонниках, это известно каждому!

— Нет, Элоди, я не переменился. Но брак моего отца ставит меня в сложное положение, потому что я не могу себе позволить жить на средства его новой супруги.

— Но ее богатство будет принадлежать вашему отцу! А вы его единственный наследник, так что тут нет ничего противоестественного.

— Мой отец, как вы слышали, желает иметь других наследников. Прежде чем помышлять о женитьбе, я должен добиться определенного положения при дворе и перестать быть только сыном маркиза де Сарранса!..

Вместо горького всхлипа, которого он так боялся услышать, последовал царапнувший его смешок.

— А мне что прикажете делать? Ждать, когда вы станете маршалом Франции, послом или еще бог знает кем?

— Мне странно слышать ваши слова, Элоди. Спросите совета у вашей матери...

— Моей матери? Но при чем тут она?

— Не доходя в своей враждебности до крайности, ваша мать не одобряла нашего брака.

— Какая мать не желает для своей дочери наибольшего благополучия? К тому же до того, как маркиз объяснился, она не считала вас серьезным претендентом на мою руку, поскольку вы должны были жениться на этой... купеческой дочке.

— Племяннице великого герцога Тосканы и крестнице королевы! Вам не откажешь в высокомерии. Но я твердо стоял на своем и никогда не отказывался от вас, не так ли?

— Именно поэтому я так удивлена! Ведь больше нет никаких препятствий! Ваш отец попросил моей руки, мы можем обвенчаться хоть завтра, и вы отплывете в Англию. Но я полагаю, что вы просто надо мной издеваетесь. А я не из тех, кем можно безнаказанно играть.

К сожалению, Элоди и тут была совершенно права, и Антуан не мог с ней не согласиться. И находил ее обиду правомерной.

— У меня и в мыслях не было ничего подобного, — устало вздохнул он. — Я вас так... — И внезапно осознав, что готов сказать непоправимое, с его губ чуть было не сорвалось: «я вас так любил», успел поправиться: — Всегда почитал, что и помыслить не мог такого. Я говорю вам истинную правду: король отправляет меня в Лондон.

— Ничего не объясняя? И у вас не нашлось ни слова возражения?

Антуан почувствовал, что без последнего довода не обойтись, и выдавил из себя:

— Раз уж вы настаиваете, я скажу вам: король не желает нашего брака.

Изумление лишило Элоди на несколько секунд речи, но это короткое мгновение показалось Антуану вечностью. Наконец она спросила:

— Основание?

— Спросите у него сами. Мне он ответил, что короли не обязаны отчитываться о принятых решениях.

Воцарившееся молчание давило тяжелее каменной плиты. Они стояли друг напротив друга, но между ними разверзлась пропасть. Молодые люди не двигались, но пропасть углублялась и расширялась, и внезапно последовал взрыв, вмиг уничтоживший прошлое.

— Я вас ненавижу, Антуан де Сарранс! — произнесла мадемуазель де Ла Мотт-Фейи. — Ненавижу и буду ненавидеть до последнего дня своей жизни.

Элоди повернулась и убежала.

Глава 4

Флорентийцы в Париже

День был холодным и серым. Накануне было еще тепло, но за одну ночь все переменилась. Сначала подул северный ветер, а потом зарядил мелкий нескончаемый дождь, напитав все вокруг промозглой сыростью. Ливень хотя бы быстро кончается, а эта нудная морось все сеяла и сеяла. Низкое хмурое небо, казалось, горько плакало, и Лоренца, подъезжая к столице королевства Франции, готова была плакать вместе с ним.

Стиснутый черным поясом средневековых стен, Париж, еще хранящий следы последней осады, —той самой, которую предпринял его теперешний господин, чтобы завоевать его, — напоминал толстуху, которая задыхается в слишком узком корсете и готова с минуты на минуту лопнуть. Издалека был виден дым городских труб и слышен негромкий, но отчетливый шум, который складывался из гомона людских голосов, скрипа повозок, цоканья лошадей, и кто знает, чего еще. На лесистых холмах вокруг города виднелись то мельница, то деревенька с виноградниками; а городские предместья, дотянувшиеся до подножия этих холмов, были тем самым избытком, что выплеснулся из-за тугих стен столицы.

Миновав заставу у ворот Сен-Жак — солдаты охраняли их без всякого рвения, с привычным безразличием глядя и на входящих, и на выходящих, — наши путешественники поехали дальше по мощеной улице вдоль суровых фасадов каменных домов, в которых располагались учебные заведения и многочисленные храмы. Узкие темные переулки, вливаясь в эту улицу, наполняли ее грязью и вонючими помоями; в дождь эта жуткая смесь стала еще жиже, ее отвратительный смрад заполнил пространство. Зато в конце грязевой артерии виднелись башни огромного храма, красивого и величественного собора Парижской Богоматери. Но разве можно было сравнить эту столицу с той, что тут же нарисовало воображение Лоренцы? Она увидела Флоренцию такой, какой любовалась ею из своего сада во Фьезоле: черепичные крыши — солнце утром золотило их, а к вечеру делало огненными — купол Дуомо, колокольни, сады. Конечно, повозок и людей на улицах здесь было больше, чем во Флоренции, зато пыль там была просто пылью, не превращаясь в грязь и зловонные лужи, а в воздухе веяло что-то чудесное, неповторимое, создавая особую атмосферу! Слезы навернулись на глаза Лоренцы. Неужели ей придется жить в этом сером тошнотворном городе?..

В этот миг из окна кареты высунулась голова донны Гонории.

— Страх господень! Это и есть Париж? Неужели мы так долго ехали, чтобы поселиться в этом болоте?

Лоренце для полного счастья как раз не хватало пронзительно крикливого голоса тетушки! Она резко повернулась в седле.

— Если вы оказались здесь, дорогая тетя, то только потому, что сами этого пожелали. И, к большому вашему счастью, можете уехать отсюда, как только захотите. Я бы очень хотела быть на вашем месте!

— Не волнуйтесь, мадам, — поторопился вступить в разговор Джованетти, причем самым мирным тоном. — Не судите по первому впечатлению. Да еще в дождливый день. Когда мы доберемся до Сены, вы увидите, что Париж гораздо красивее, чем вам сейчас кажется, и что король делает все, чтобы его столица была прекрасной.

В самом деле, чем дальше они ехали, тем больше видели строек и лесов, рабочие, несмотря на дождь, старательно трудились и даже напевали что-то или насвистывали. Дома строили, обновляли, украшали, а когда путники подъехали к реке, внезапно вышло солнце и осветило величавый собор Парижской Богоматери и старинные замки на острове Ситэ. Солнечные лучи коснулись и башен средневекового Лувра, украшенного новой галереей, которая должна соединить его с пока еще недостроенным дворцом Тюильри. И еще великолепный мост без всяких — вот неожиданность! — домов на нем, радующий глаз изящными решетками и кипящей на нем жизнью.

— Новый мост! — объявил своим спутницам посол. — Король открыл его два года тому назад, а Большую галерею Лувра — этой весной. Его Величество любит свой город, он заплатил за него дорогую цену, и теперь делает все, чтобы он стал красивейшей столицей Европы. Признаюсь, я здесь прекрасно себя чувствую... Особенно в хорошую погоду.

— Ну, еще бы, вам угодить не трудно, — проскрипела донна Гонория. — Лучше скажите, куда вы нас везете. Я, надеюсь, во дворец?

— В отсутствии Ее Величества? Не надейтесь. Обрадованная новому поводу для недовольства, донна Гонория тут же им воспользовалась.

— Но Ее Величество покинула Фонтенбло вчера! Она что, отправилась в путь пешком?

— Нет, мадонна, Ее Величество плывет на лодке, — ответил посол, едва сдерживаясь от смеха. — Путешествовать по воде гораздо приятнее, Сена в отличие от дороги плавно несет свои воды. К тому же королевская лодка оборудована всеми удобствами. Вот только плывут они медленнее, чем скачет лошадь.