Жюльетта Бенцони – Бал кинжалов. Книги 1-2 (страница 103)

— По какой причине?

— Посмотрите на нее, господин прокурор. Она маленькая, хрупкая, жизнь никогда не баловала ее и не балует до сих пор!

— Кто в этом виноват? Никто не вынуждал ее возводить немыслимые обвинения против тех, кто давал ей кусок хлеба и кров!

— Никто. Кроме ее совести, может быть?

Эти слова нечаянно сорвались с языка Лоренцы. Воцарившаяся после них тишина сделала их особенно значимыми, она поняла, что ступила на скользкую почву, но пути назад не было. Ла Гед уцепился за них с нескрываемым удовольствием.

— Совести, вы сказали? Значит, вы считаете, что она права?

— Я не берусь судить, права она или не права. Каждый человек сам себе хозяин. Прав он или заблуждается — это его дело. А я большую часть времени в Вернее проводила в обществе мадам д'Антраг, она мало интересовалась политическими веяниями, зато очень заботилась о благе кустов и цветов.

Прокурор молчал, ища новую возможность подобраться к Лоренце, и вскоре нашел ее.

— Вам случалось видеть Равальяка у госпожи де Верней? Полагаю, вы знаете, о ком идет речь?

— Об убийце нашего доброго короля! Но я никогда его не видела.

— Как это никогда? — возмутился Ла Гед. — Надеюсь, ваше заявление — не насмешка над судьями?

— Ни в коей мере. Но ведь для того, чтобы понять, видела я его или нет, нужно знать, как он выглядел.

— Но Равальяка видели все! Не говорите мне, что вы не присутствовали ни на суде, ни на казни!

— Я не была там, — холодно заявила Лоренца, глядя прокурору прямо в глаза. — Я не страдаю нездоровым любопытством. Мне достаточно было знать, что он убил нашего короля... Зрелище разорванного на куски убийцы не умерило бы моей скорби.

— Вы не француженка по рождению! Такая скорбь с вашей стороны мне кажется преувеличенной.

Лоренца позволила себе роскошь стать язвительной.

— Думаю, вы не решитесь сказать такое Ее Величеству королеве, которой я довожусь крестницей! Но я бы послушала, что она вам ответила бы. Я искренне любила короля Генриха, потому что он был добр ко мне. А француженкой я стала, господин прокурор, благодаря моему замужеству, и не просто француженкой, а баронессой де Курси. У нас, — продолжала она, выделив слово «нас», — преданность королю никогда не скудела и не оскудеет. И отныне мы готовы верой и правдой служить Людовику XIII, нашему юному государю.

— Достойные слова! — послышался громкий голос барона Губерта.

— Хорошо. Допустим. Но мы удалились от главного. Если вы почти что не знали д’Эскоман, как случилось, что она, едва выйдя из тюрьмы, еще до смерти короля подошла именно к вам на мосту перед Лувром? Чего она хотела от вас?

— Она хотела, чтобы я провела ее к королеве, которую она собиралась поставить в известность о заговоре, грозящем смертью ее супругу.

— И что вы ей ответили?

— Что это невозможно. Она думала, что, если я принадлежу к кругу придворных дам, то могу провести во дворец...

— Неведомо кого...

— Любого, кто обратится ко мне с просьбой, — закончила молодая женщина. — Но мы не успели закончить разговор. Стражники подошли к ней и ее арестовали.

— Полагаю, вы узнали, по какой причине?

— Узнала, к своему огорчению. Не имея возможности прокормить своего ребенка, которого ей вернула кормилица, она оставила его на Новом мосту.

— На милость мошенников и воров со Двора чудес, которые сделают из него еще одного воришку!

Как претил Лоренце издевательский тон прокурора, равнодушного и бессердечного человека! И она тоже задала ему вопрос:

— У вас есть дети, господин прокурор?

На лице прокурора появилась презрительная улыбка.

— Разумеется. Но я не вижу, к чему...

— А вы знаете, что такое настоящая нищета, когда в доме нет ни единого ливра, и ты не можешь дать куска хлеба ребенку, который плачет и будет плакать до тех пор, пока хватит его слабых сил?

— Нищие просят дать им кусок хлеба. Что ей мешало стать такой же нищенкой? На церковной паперти ей бы помогли. Но она выбрала подлое решение, которое закон карает смертью.

— Не так просто присоединиться к нищим, господин прокурор. По крайней мере, на церковной паперти. Они все принадлежат к особому братству, и бедная женщина не могла бы безнаказанно нарушить их законы. Беззащитный ребенок скорее пробудит жалость.

— Откуда вы все это знаете?

— Господин прокурор, — вновь вмешался президент де Арлэ. — Не придирайтесь по мелочам. Мы сами все прекрасно знаем о нищих. Продолжайте.

Ла Гед недовольно передернул плечами и вновь повернулся к молодой женщине:

— Но вы поддерживаете эту женщину? Как мне передали, вы подали ей щедрую милостыню.

— Вам солгали. Я ничего ей не подавала. Я вручила некоторую сумму офицеру для того, чтобы в тюрьме ее прилично содержали.

— Возможно, что и так. Но вы не ответили на мой вопрос. Вы поддерживаете эту женщину?

— Я восхищаюсь ее мужеством и жалею от всего сердца!

— Я не об этом вас спрашиваю!

Президент взял лежащий перед ним деревянный молоток и несколько раз ударил им по столу.

— Мы удовлетворены! Суд благодарит вас, госпожа де Курси. До свидания.

Президент слегка поклонился. Лоренца, прощаясь, присела. Но прежде чем удалиться, спросила:

— Простите, господин президент, могу ли я вернуться в Курси? Или вы считаете, что я вам еще понадоблюсь?

— Нет, вы можете ехать, — ответил он с улыбкой. — Вы можете ехать. Еще раз благодарим вас.

Лоренца подошла к своим, которые ждали ее в глубине зала. Губерт предложил ей руку, и, когда она оперлась на нее, он ласково похлопал нежную ручку Лоренцы.

— Браво! — прошептал он. — Все прошло великолепно... Но вам повезло, что заседание ведет де Арлэ.

— Он президент, и мне кажется, что так и должно быть, — вмешалась Кларисса.

— Сейчас все не так, как должно быть. Ла Гед ведь не главный прокурор, он ставленник двора, и я бы ничуть не удивился, если бы ему удалось избавиться от де Арлэ!

— Заседание еще не закончено! Давайте послушаем!

Недовольный тем, что Лоренца выскользнула у него из когтей, прокурор принялся протестовать против слишком любезного, по его мнению, с ней обхождения и тут же без всякого перехода обрушился с гневной филиппикой на обвиняемую, требуя, чтобы суд немедленно отдал ее в руки палачу и тот «хорошенько поработал», добившись от нее правды. А потом сразу же предложил вынести обвиняемой смертный приговор.

— На каком основании? — поинтересовался де Арлэ.

— Оснований более чем достаточно! Разве вы не видите, что перед вами колдунья, способная обвести вокруг пальца кого угодно, как обвела она госпожу де Курси, которая не скрывала своего сочувствия к ней! Подобные женщины могут все: навести порчу, договориться с дьяволом, наложить заклятье, сварить приворотное зелье, яд, изготовить фальшивые монеты!

— Неужели даже фальшивые монеты? И что еще? Вы бредите, господин прокурор! Подобные досужие домыслы перед лицом королевского суда не делают вам чести. Особенно когда речь идет о столь серьезном и горестном событии, как смерть короля, по отношению к которому ваши речи выглядят черной неблагодарностью! Покиньте зал! Отправляйтесь домой и постарайтесь привести свою голову в порядок!

Герцог д'Эпернон счел момент подходящим, чтобы поставить в вину президенту излишнюю и недопустимую терпимость к преступнице. На что адвокат Сервен потребовал арестовать герцога. Герцог в ответ набросился на адвоката с оскорблениями и пообещал выпустить из него кишки. Поднялась шумная свара.

Она грозила стать всеобщей, но тут президент де Арлэ объявил заседание закрытым, напомнив, что других значительных персон будет допрашивать лично, в присутствии комиссии в ограниченном составе. Решение вызвало в зале ропот, но тут в помещение суда двинулись стражники с алебардами наперевес, и зал освободился без малейших возражений.

В тот же вечер де Арлэ пригласил к себе в особняк госпожу де Верней и допрашивал ее в течение пяти часов с такой суровостью, что бывшая фаворитка вышла из себя. И сразу же поехала жаловаться герцогу д'Эпернону. Герцог и без того был весьма встревожен, он выслушал ее очень внимательно, постаравшись скрыть тревогу и всячески успокоить гостью.

— Судейские крючкотворы верят, что им все позволено, если получили малую толику власти. Старый колпак хочет придать себе значимости. Но я собью с него спесь! И самым нехитрым образом!

Когда гостья уехала, герцог оделся точно так же, как в день смерти короля. В сапогах со шпорами и шпагой на боку, он вскочил на лошадь и в сопровождении четырех лакеев отправился к де Арлэ.

Президент увидел герцога в окно, ему не понравился подчеркнуто боевой вид гостя — не хватало только кирасы! — и он принял его в прихожей.

— Чему обязан вашим посещением? — осведомился он.

— Несмотря на позднее время, мне кажется, нам есть о чем поговорить наедине, — заявил герцог.

— Мне нечего вам сказать. Я вам судья!