Жюль Верн – Южная Звезда. Найденыш с погибшей «Цинтии»: [Романы] (страница 2)

«Хотите хорошо себя чувствовать? — обратился он к своему больному.— Живите из расчета один шиллинг в день, причем зарабатывая его собственным трудом!» Все это и впрямь прекрасно! Однако — да простит мне наша старушка-Англия — если для хорошего самочувствия следовало бы жить на один шиллинг в день, то для чего тогда наживать состояние?.. Стало быть, все это глупости, недостойные такого умного человека, как вы, господин Мэрэ! Так что оставим эти разговоры, прошу вас! Мне, видите ли, куда более по душе заниматься землей! Вкусно есть, сладко пить, раскуривать добрую трубку всякий раз, когда захочется,—' других радостей у меня в этом мире нет, и вы хотите, чтобы я от них отказался?

— О, никоим образом! — поспешно ответил Сиприен.— Я просто напомнил вам рецепт сохранения здоровья, который кажется мне правильным! Но давайте и впрямь оставим эту тему, коль скоро вам, мистер Уоткинс, того хочется, и вернемся к главной цели моего визита.

Мистер Уоткинс, только что явивший пример безудержного многословия, снова впал в немоту молча попыхивая трубкой.

Вдруг дверь отворилась, и вошла юная девушка с подносом, На котором стоял стакан. Этому милому созданию очень шел капор, модный в ту пору у фермерш Вельда, и простенькое, в цветочках, полотняное платьице. Лет девятнадцати — двадцати по возрасту, с очень белой кожей, прекрасными светлыми и мягкими волосами, огромными голубыми глазами, нежным и веселым выражением лица, Она являла собой образ здоровья, изящества, хорошего настроения.

— Добрый день, месье Мэрэ,— произнесла она по-французски, хотя и с легким британским акцентом.

— Добрый день, мадемуазель Алиса! — ответил Сиприен Мэрэ, который при появлении девушки поднялся и поклонился.

— Я видела, как вы подъехали, месье Мэрэ,— продолжала мисс Уоткинс, обнажая в любезной улыбке красивые зубы,— а так как я знаю, что вы не переносите тот ужасный джин, который пьет мой отец, то я и принесла вам оранжаду[9] в надежде, что вы найдете его очень свежим.

— Вы бесконечно любезны, мадемуазель!

— Ах, кстати, вам никогда не догадаться, что проглотила сегодня утром моя страусиха Дада! — непринужденно продолжала она.— Шарик из слоновой кости для штопки чулок! Представляете? Мой шарик из слоновой кости! А ведь шарик приличных размеров. Вы же его видели, месье Мэрэ,— тот самый, что попал ко мне прямиком из бильярда в Нью-Раш!.. Так вот, эта обжора Дада проглотила его, словно пилюлю! Ей-ей, с этим хитрым зверем я рано или поздно умру с горя!

Когда мисс Уоткинс рассказывала о своем приключении, в уголках ее синих глаз играла веселая искорка, никак не свидетельствовавшая о большом желании последовать этому мрачному предсказанию — даже в отдаленном будущем. Но тут своей женской интуицией она с удивлением отметила неловкость, которую испытывали в ее присутствии отец и молодой инженер.

— Видимо, я мешаю вам, господа! — промолвила она.— Конечно, если у вас есть секреты, которые мне не следует слышать, я удалюсь! К тому же у меня нет свободного времени! Нужно еще успеть разучить мою сонату, прежде чем займусь приготовлением обеда! Увы! Вам сегодня решительно не до болтовни, господа! Поэтому я оставляю вас предаваться вашим мрачным замыслам!

Она направилась к двери, но тут же вернулась и произнесла весьма церемонно:

— Месье Мэрэ, когда вы соблаговолите спросить меня насчет кислорода, я целиком в вашем распоряжении. Я уже трижды перечла главу касательно химии, которую вы велели мне изучить, и это «газообразное, бесцветное, не имеющее ни запаха, ни вкуса тело» больше не имеет от меня никаких секретов!

На этом мисс Уоткинс мило присела в реверансе и исчезла как легкий метеор.

Мгновением позже аккорды звучного фортепиано, раздавшиеся в одной из самых дальних от гостиной комнат, возвестили, что девушка уже полностью предалась музыкальным упражнениям.

— Так как же, мистер Уоткинс,— заговорил Сиприен, кому это чудное явление напомнило о его просьбе, если он вообще был способен ее забыть,—- соблаговолите ли вы дать мне ответ на вопрос, который я имел честь вам задать?

Мистер Уоткинс вынул трубку из угла губ, торжественно сплюнул наземь и, неожиданно вскинув голову, устремил на молодого человека острый, испытующий взгляд:

— Месье Мэрэ, а вы случаем уже не говорили с ней обо всем этом?

— Говорил о чем?.. С кем?..

— Да о том, о чем вы говорили... с моей дочерью...

— За кого вы меня принимаете, мистер Уоткинс? — воскликнул молодой инженер с горячностью, не оставлявшей никаких сомнений в его искренности.— Я француз, сударь!.. Не забывайте об этом. Другими словами, я бы никогда не позволил себе говорить о женитьбе с барышней, не получив вашего согласия!

Взгляд мистера Уоткинса смягчился, и у него, похоже, тотчас развязался язык.

— Вот и хорошо!.. Вы славный парень!.. Я был совершенно уверен в вашей скромности по отношению к Алисе! — заговорил он почти сердечным тоном.— Так вот, раз вам можно доверять, дайте мне слово никогда не говорить с ней об этом и впредь!

— Но почему же, сударь?

— Потому что этот брак невозможен, и самое лучшее — тотчас вычеркнуть его из ваших планов! — ответил мистер Уоткинс.— Месье Мэрэ, вы порядочный молодой человек, истинный джентльмен. великолепный химик, ученый выдающийся и даже с большим будущим — в чем я не сомневаюсь,— но вы не получите моей дочери по той причине, что у меня на ее счет совершенно иные намерения!

— И все-таки, мистер Уоткинс...

— Не настаивайте!.. Это ни к чему не приведет! — отрезал фермер.— Будь вы герцог и пэр Англии, вы все равно мне не подошли бы! Но вы даже не английский подданный и только что со всей откровенностью заявили, что у вас нет никакого состояния! Скажите по чести, вы всерьез полагаете, что я дал Алисе воспитание, пригласив для нее лучших учителей из Виктории и Блумфонтейна, лишь для того, чтобы затем, когда ей исполнится двадцать, отравить ее жить в Париж, на улицу Университетскую, на четвертый этаж, с господином, коего языка я не понимаю?.. Поразмышляйте, месье Мэрэ, и представьте себя на моем месте!., Предположите, что вы фермер Джон Уоткинс, хозяин рудника в Вандергаарт-Копье, а я господин Сиприен Мэрэ, молодой французский ученый, откомандированный в Капскую колонию!.. Представьте себя здесь, посреди этой гостиной, сидящим в этом кресле, посасывая ваш джин и покуривая трубку с гамбургским табаком: разве вы хотя бы на минуту... на одну минуту! — допустили бы мысль о том, чтобы выдать вашу дочь за меня замуж?

— Разумеется, месье Уоткинс,— ответил Сиприен,— и даже без колебаний, если бы я был уверен, что нашел в вас качества, которые могут обеспечить ее счастье!

— Так вот, вы были бы не правы, мой дорогой господин, и глубоко не правы! — возразил мистер Уоткинс.— Вы поступили бы как человек, недостойный владеть рудником в Вандергаарт-Копье, или точнее — вы даже не стали бы его владельцем! Ведь в конце концов, вы что — считаете, что он свалился мне готовеньким прямо в руки? Думаете, мне не требовалось ни умственных способностей, ни труда, чтобы его обнаружить, а главное — обеспечить себе права собственности?.. Так вот, месье Мэрэ, те же умственные способности, что я проявил тогда, я проявляю и теперь, особенно если они касаются моей дочери!.. Вот почему повторяю: вычеркните этот брак из ваших планов!.. Алиса не для вас!

И мистер Уоткинс подкрепил торжественность заключительного приговора, опрокинув в рот стакан с остатками джина.

Молодой инженер, смешавшись, не нашел что ответить. Видя это, его собеседник пошел дальше.

— Поразительные вы люди, французы! — продолжил он.— Ей-ей, вы ни в чем не сомневаетесь! Как же так? Вы, словно с луны свалившись, являетесь три месяца назад в Грикваленд, в самую глубинку. И вдруг, зайдя в очередной раз к честному человеку, который о вас слыхом не слыхивал и за эти девяносто дней не успел с вами и десяти раз повидаться, объявляете: Джон Стэплтон Уоткинс, у вас очаровательная дочь, прекрасно воспитанная, всеми признанная жемчужиной края и единственная наследница вашей собственности в алмазных рудниках Копье, богатейших в Старом и Новом Свете! Меня же зовут Сиприен Мэрэ, я из Парижа, инженер с четырьмя тысячами восемьюстами франками жалованья! И потому будьте добры отдать вашу юную красавицу мне в жены, чтобы я мог увезти ее на свою родину, а вы больше не услышали бы о ней ни звука, разве что издалека — по почте или телеграфу!.. И вы находите это естественным?.. Я нахожу это поразительным!

Сиприен поднялся, бледный как полотно. Взяв свою шляпу, он собрался покинуть комнату.

— Да, поразительным,-— повторил фермер.— Увы, я не умею золотить пилюлю, куда уж мне!.. Я, сударь, англичанин старой складки! Каким вы меня видите! Я был беднее вас, да, гораздо беднее! Каких только ремесел я не перепробовал! Был юнгой на торговом судне, охотился на бизонов в Дакоте, копал руду на шахте в Аризоне, пас овец в Трансваале! Знавал жару и холод, голод и усталость! В течение двадцати лет заработанного в поте лица едва хватало на сухую корку, заменявшую мне обед! Когда я женился на покойной миссис Уоткинс, матери Алисы, которая была дочкой бура[10], француза по происхождению — как и вы, между прочим,— у нас у обоих не было чем козу накормить! Но я работал! Я не терял мужества! Теперь я богат и намерен воспользоваться плодами своих трудов! И прежде всего я намерен сохранить при себе мою дочь, чтобы она заботилась о моей подагре и развлекала меня музыкой — вечерами, когда взгрустнется! И если она когда и выйдет замуж, то только здесь, за местного парня, такого же богатого; как она сама, фермера или владельца рудника вроде нас, так, чтобы и речи не заходило, чтобы уезжать и жить, помирая с голоду, на четвертом этаже, в стране, куда у меня в жизни ни малейшего желания не было ногой ступить! Она выйдет замуж за Джеймса Хилтона, к примеру, или за кого другого из того же теста! Претендентов хватает, уверяю вас! Короче, найдется еще добрый англичанин, что не убоится стакана джина и не откажется выкурить в моей компании трубочку!