Жюль Верн – Маяк на далеком острове; Болид; Малые и неоконченные произведения; Драматические произведения (страница 170)

Всякое человеческое существо интересно, поэтому не стоит удивляться, что Малларме[1013], поэт очень тонкий, считал автора «Необыкновенных путешествий» «очень любопытным». Личность Жюля Верна была ошеломляющей смесью непосредственности и размышлений, мечтательности и уравновешенности, чувственности и юмора, робости и отваги.

«Скрытный и подобно золоту чистый», — говорили его друзья; нужен был ключ, отмыкавший сердце, которое не доверялось первому встречному. Что за искушение было открыться дерзким посмертным психоаналитикам, тогда как допустимым оказывалось — самое большее — осторожное психологическое исследование![1014] И вот мы, располагая некоторым набором фактов, оказавшихся в нашем распоряжении, должны угадать в них наиболее вероятные реакции человека, только что охарактеризованного нами как скрытный. Что касается меня, то я, по крайней мере, придерживаюсь определенной точки отсчета и нахожу ее в своих воспоминаниях о человеке, которого знал. Всё начинается где-то у конца «кривой», примерно в 1900 году. Согласен, что к этому времени на деда повлияли все произошедшие за его жизнь события и что я могу быть только эхом, отражающим интерпретацию моих родителей. Тем не менее и в моих воспоминаниях есть здравое зерно, поддающееся истолкованию.

Самое первое воспоминание связано с платформой вокзала Монсури. Мать, одетая в синее фуляровое платье в белый горошек, держит меня за руку, а дед волнуется и торопит нас подняться в вагон, который локомотив с медным колпаком вот-вот увезет в Аркёй[1015]. Этот дородный господин, боящийся прозевать отправление поезда, создал флегматичного Филеаса Фогга, хотя я об этом еще ничего не знаю и это не позволяет мне в полной мере насладиться иронией момента. Наконец мы в коллеже Аркёя. Нас встречает бородатый доминиканец, одетый в белое. Сегодня у моих братьев Мишеля и Жоржа первое причастие. Мишель выглядит очень разочарованным, потому что ничего сверхъестественного не случилось. Не помню точно, что он хотел нам сказать, но я разделял его огорчение, тогда как дедушка смеялся. В памяти всплывают деревья, зелень... и больше ничего — настоящее рухнуло в небытие прошедшего, которого больше не существует.

Мы часто ездили в Амьен. Родители и бабушка с дедушкой задерживались после дневной трапезы в маленькой столовой, называвшейся зимней, поскольку ее легче было отапливать. Она располагалась в бывших служебных помещениях перед большим мощеным двором. Двор отделял сад от большой стеклянной галереи, шедшей вдоль внутреннего фасада дома. Четырехлетний малыш пользовался предоставленной ему свободой, чтобы уступить очарованию водопроводного крана и открыть его, выпуская славную струю воды. Увы! Тут же вмешивалась мать, отец рвал и метал. Возмущенный, я бормотал: «Свинья!» Порка казалась неизбежной, но дедушка хохотал, и обходилось как-то безо всякого ущерба для меня.

В Париже мы жили на бульваре Перейр. Главное мое занятие, если только стояла хорошая погода и мама не уводила меня в Булонский лес, заключалось в разглядывании поездов, ходивших взад и вперед между Отёем[1016] и Сен-Лазарским вокзалом: иногда один из них, с более мощной машиной, казался мне пришедшим издалека; он назывался окружным[1017]. Однажды мне посчастливилось увидеть, как состав сошел с рельсов. Дверцы вагонов покорежились, и зрелище оказалось очень занятным. Летом, когда я с жадностью прилипал к окну, мама накручивала на мою голову папильотки[1018], что удваивало удовольствие. В Амьене я был лишен железнодорожных спектаклей, хотя дорога находилась рядом. Там рельсы уходили в туннель, и мне приходилось довольствоваться только грохотом скорых поездов. Какая обида! Но у меня во время частых визитов на улицу Шарля Дюбуа находились другие забавы. Там был разбит сад, который мне казался очень большим, потому что сам я был еще маленьким. Я не отваживался далеко уходить по аллее, так как думал, что она теряется в настоящем лесу среди деревьев и кустарников. На самом-то деле это была очень небольшая аллея, окружавшая поросшую травой лужайку. Иногда я видел дедушку, отважно устремлявшегося вдаль по аллее. Он был большим и сильным, а еще его сопровождала черная собака, пикардийский спаниель.

Великим праздником приходила Пасха: из Рима возвращались колокола. Я таращил глаза, стараясь увидеть их летящими по небу, но все было напрасно; очевидно, я вставал слишком поздно. Бабушка утешала меня и вела в таинственную аллею, где они с дедушкой оставляли сласти. Их было очень много: я находил сласти под каждым кустом, и это наполняло меня радостью.

В другие дни я останавливался перед лужайкой. Немного голой земли, немного песка и мелких камешков — их было вполне достаточно для игр, а в это время дедушка незаметно наблюдал за мной из окон верхнего этажа.

Верхний этаж был полностью в его владении. Казалось немыслимым подняться туда и помешать ему работать. Мне говорили, что он работает с пяти часов утра, но я не мог понять, что это означает. Бабушка водила меня на прогулку. Она покупала кучу всяких хороших вещей, и они становились еще лучше, когда приезжал отец. Он, «не то что Жюль», очень ценил хорошую кухню. Мы возвращались, и дедушка, выходивший на короткую прогулку, шел с нами завтракать.

Я немножко подрос, и тогда меня доверили дедушке с бабушкой. Они присматривали за мной несколько месяцев. Я поступил в ближайшее учебное заведение. Как-то на перемене, играя в камешки, я подбросил один из них высоко в воздух. Падая, он, к несчастью, попал в одного из моих маленьких товарищей. По логике взрослых я был обвинен в умышленном броске камнем. Я разозлился на такую несправедливость и получил нагоняй. Мой более рассудительный дедушка спокойно объяснил мне, что бросаться камнями, пусть и без злого умысла, опасно, и внушил, что я должен отвечать за свои поступки. Урок этот был дан в столь доброжелательной форме, что сразу принес плоды; больше в своей жизни я никогда не швырялся камнями.

Бабушка часто забирала меня с собой, когда совершала визиты. Она надевала красивое платье, ткань которого казалась мне несколько тяжеловатой. Сетка вышитых узоров сжимала ее бюст. Она всегда носила такие забавные маленькие шляпки, «капоты», усыпанные малюсенькими черными жемчужинками, скрадывавшими седину ее волос. Под подбородком она завязывала шляпку черными бархатными ленточками. Мне очень нравилась эта чопорная старомодная элегантность. Мы обязательно заходили к одной старой даме, жившей на улице Республики. Я получал от хозяйки конфеты и молча поедал их, покуда старушки болтали.

С гораздо большим удовольствием я сопровождал дедушку с бабушкой на концерт, время от времени устраивавшийся в городском саду над туннелем, скрывавшим железную дорогу. Тогда я уже не слышал поездов: их заглушали марши и вальсы. Мне особенно нравились сольные партии валторны. Не дожидаясь, пока стихнут последние такты, я принимался аплодировать, и это веселило моего дедушку.

Однажды случилось чрезвычайное событие: дедушка повел меня в цирк, такое большое круглое здание, где сначала я чувствовал себя немного потерянным. Потом смелые трюки акробатов привели меня в восхищение; я веселился вовсю, и дедушка также был доволен. «Еще бы, — сказала бабушка — это его цирк!» Я очень удивился, что у дедушки есть цирк, но все-таки с месье Луайялем его не путал. Позднее я узнал, что дедушка, будучи муниципальным советником, придирчиво наблюдал за строительством цирка и всегда симпатизировал гимнастам на шарах.

Будучи выбран в комиссию по искусству, дедушка добросовестно посещал и театральные представления. Впрочем, он не любил ложиться поздно, поскольку очень рано вставал, а поэтому никогда не оставался на последний акт.

Я поступил в младший класс лицея и был вынужден вернуться в Париж. Визиты в Амьен стали реже. Столетие приближалось к концу, дедушка с бабушкой сменили место жительства, мы — тоже. Я больше никогда не переступал порог большого дома на улице Шарля Дюбуа, а лишь проходил мимо, поглядывая влажными глазами на его высокий зеленый портал.

Бабушка с удовольствием ездила в Париж, на Всемирную выставку 1900 года. Она пришла в восторг, первый раз проехавшись на метро, главной достопримечательности выставки, и, казалось, не знала устали. Мы раз двадцать подряд воспользовались движущимся тротуаром, проложенным вдоль Марсовых полей. Муж ее благоразумно остался в Амьене. Он так и не увидел всех этих новинок.

Мы приехали навестить дедушку в скромном доме на бульваре Лонгвиль. Он перебрался всего на сотню метров и поселился в прежнем жилище, которое снимал за восемнадцать лет до этого. Я не чувствовал там себя неловко. Это маленькое, несколько тесноватое помещение казалось мне частью большого дома, который так трудно было топить. Вместо застекленной галереи свет в столовую пропускало большое окно. Оно выходило в маленький садик, облюбованный воробьями. Широкий проход вел из этой столовой в гостиную, где тесно сгрудилась мебель из гостиной старого дома. Никакой башни уже не было, и лестница напрямую вела в очень узкий проход в прихожую. По лестнице же можно было подняться в комнаты второго или третьего этажа, где находилась «святая святых» хозяина дома: библиотека и рабочий кабинет с двумя столами, вольтеровским креслом и походной кроватью. По ночам он отдыхал там, а утром находил все необходимое для работы. Я бы сравнил эту комнатку с монашеской кельей, но, что бы там ни говорили, она была получше каюты на яхте «Сен-Мишель I», в которой дед чувствовал себя вполне уютно, сочиняя «Двадцать тысяч лье под водой».