Жюль Сюпервьель – Похититель детей (страница 19)
— С Марсель не все в порядке, — сказала Деспозория. — Собирая чемодан, она почувствовала себя плохо. Ничего страшного. И все же...
— И все же?
— Ребенка не будет. Так было угодно Богу, и я не стала дожидаться твоего возвращения, чтобы от всего сердца отблагодарить Его.
Бигуа не проронил ни слова в ответ и ушел к себе в комнату, чтобы осмыслить известие.
Морской воздух будоражил полковника, и он хотел, чтобы дети ощутили всю радость этого путешествия через Атлантику.
— Вы счастливы? Счастливы?
Он не знал, произнести ли эту фразу с мелодикой вопроса или восклицания, настолько безучастны были лица детей.
«Мир вокруг никогда ни настолько благополучен, ни столь горестен, каким мы его представляем».
Но до чего же чудесно смотрелись дети на фоне юного, игривого, неистощимого на выдумки, изобретательного моря! Эти водные просторы нужно видеть ребяческими глазами, думал полковник. Гребешки волн, сплетенные из тончайшего кружева, наверняка удручены, когда на них бросают взгляды зрелые мужчины и уже состоявшиеся женщины. Вот если бы на всем этом судне были одни лишь дети, которых я вызволил из клетки недалеких, ограниченных родителей! Вообразить только — на борту, от края до края, среди мачт и снастей, похищенная ребятня, окутанная морским счастьем! Впрочем, помню один такой корабль, и я тогда был капитаном...
Мимо Бигуа, не заметив его, прошла Марсель. Девочка смотрела вдаль, и на ней было белое платье. Никогда еще она не казалась полковнику такой юной и нежной.
«В сторону мысли, хоть ненадолго! У океана свои законы! Сейчас самое время подчиниться воле волн и выкинуть любовь из головы!»
Полковник встал и окунулся взглядом в море, смотрел, как волны набегают, растворяются друг в друге.
Движение воды надолго увлекло его от мыслей. Волны, морская пена, осколки света и дельфины, которые показывались над синевой и потом исчезали в глубине, словно бы заменили для Бигуа мысли, стали ими. Потом полковник думал о пассажирах, завороженных, как он сам, перекатами на глади, об их смутных желаниях — этих стрелах, что летят мимо цели днем и ночью и беспорядочно рассеиваются по соленому океану, так и не достигая горизонта.
Очнувшись от грез, навеянных морем, где взгляд может скользить в бесконечность, не встречая преград, Бигуа вернулся в каюту (в свою келью, подумал он) и вытянулся на кушетке.
Полковник посмотрел на квадратное зеркало, висевшее над раковиной. Оно показалось ему очень квадратным. Дверная ручка была овальной, гладкой, обтекаемой. Очертания графина с водой — резкими и напористыми. Тюбик зубной пасты, кисточка для бритья, зубная щетка словно выпрыгивали наружу из своих контуров. Раздувались в объеме. Белизна стен колыхалась от вращения спиралей света и отблесков моря, становясь от этого еще более пронзительной и явной, — на суше она никогда не бывает такой нарочито белой. Предметы обретали особую выразительность и значимость, во весь голос заявляли о себе и гордились своей мощью — похожее впечатление иногда возникает от литографий. Все вещи вокруг говорили морю: мы существуем. Да, я всего лишь фабричный графин, один из многих, но здесь, посреди океанских просторов, вблизи ущелья Романша, я существую, я существую, я существую.
— Ну а ты кто?
— Я? Я человек, который плывет в Америку. По-настоящему, взаправду плывет в Америку, и Америки в нем все больше и больше!
Полковник машинально взял свой бумажник и раскрыл его, как он часто делал просто по привычке, чтобы чем-то занять руки или сменить курс мыслей. Перебрал лежавшие в нем бумаги.
«Вот квитанция об оплате и билет на поезд для Эрбена, которого мы впустую прождали на вокзале д'Орсе. Я хотел познакомить его с королевством Атлантики, а он так и не решился покинуть Париж!»
Бигуа представил, как приедет к матери в Лас-Делисьяс с приемными детьми.
«Они назовут меня своим духовным отцом, как я научил их».
Снова встретиться! Три недели путешествия, и он встретится с матерью — с матерью! — с сестрами и братьями. В Париже все они жили разве что у него в голове, бестелесные и с замершим дыханием жизни, съежившиеся в крошечную точку где-то за океаном. Дом полковника по-прежнему был там, под синим-синим небом, со своим извечным укладом, без единой трещины. В Лас-Делисьяс Бигуа опять услышит под окном своей комнаты, точь-в-точь как десять лет назад, кудахтанье кур, которых торговец крепко сжал под мышкой и несет на кухню!
Хорошо вот так побыть в каюте наедине с собой. На палубе всегда подкрадывается ощущение, что отовсюду за тобой следят любопытные взгляды. Если поднять глаза, сразу замечаешь в тридцати метрах эмигрантку с ребенком на руках — она укоризненно смотрит с нижней палубы из-под перекреста мачт. Или матроса, который драил бортовые люки, а когда ваши взгляды встретились, сразу отвернулся и стал усердно размахивать шваброй.
Через кружок иллюминатора проплыл корабль, и Бигуа поднялся на верхнюю палубу, чтобы получше рассмотреть его. Он долго изучал судно и, прежде чем убрать бинокль обратно в футляр, навел его на мачту просто так, — по которой с невероятным проворством карабкался какой-то матрос. Словно бог, ловко взбирающийся на небеса. В тоннеле бинокля показалась его голова. Матрос обернулся, полковник отметил его сходство с Жозефом, но тут же прогнал эту неказистую мысль и снова посмотрел на корабль — тот удалялся, и волны заглаживали оставленный им в памяти след.
Между тем Марсель бродила по белым коридорам, первым в своей жизни корабельным коридорам, где свет так ярок, что день не отличается от ночи. Проходя мимо глухо закрытых кают с одинаковыми дверьми, она думала о том, что за каждой из них притаилась особая жизнь, непохожая на другие.
Они миновали Лиссабон, становилось жарче. Марсель переодевалась у себя в каюте, задернув шторку иллюминатора; дверь была закрыта неплотно. Вошел Жозеф — внезапно, как морские брызги. Да, это был он. В одежде матроса. Прыткий, стремительный, как всегда. Не обменявшись ни словом, они долго обнимались в металлической тишине каюты, и в эту тишину не проникал ни один морской звук.
Медленно выныривая из наваждения, Марсель думала: отличный он все-таки парень, а я ведь чуть не потеряла его. Радость моя, мой моряк, наконец-то он вернулся.
— Я не писал тебе, потому что был уверен, мы встретимся.
— От тебя пахнет канатами, и дегтем, и вольным воздухом!
Жозеф вспомнил, как он ворвался в парижскую комнату Марсель, опрокинув тумбочку. Сколько раз ему мечталось, что это будет первая вещь, которую он обнаружит на морском дне, если утонет! Он найдет тумбочку и снова услышит тот грохот! Хотя на глубине же нет звуков! Но какая разница. Заботиться о глупом правдоподобии ни к чему!
Жозеф изменился. В его взгляде появились ясность и мягкое спокойствие.
Они не разговаривали ни о Бигуа, ни о его детях, а только, между сладких фраз юности, о грузоподъемности судна, высоте борта, скорости и потреблении угля. И о ремесле Жозефа, теперь матроса.
— Знала бы ты, как выручили меня приятели. Я хотел было продать часы. Но ребята сказали не продавать и одолжили мне сто франков, насильно всунули. Я рассказывал им о тебе. Им можно доверить такое.
Роза предупредила Деспозорию, что Жозеф на корабле. Деспозория обрадовалась, не понимая почему. Однако потом, после молитвы, ее охватила тревога. Муж ни в коем случае не должен узнать об этой напасти.
— А мадемуазель Марсель известно?
— В том-то и дело!
— О Господи!
Обе женщины держали рот на замке, предоставив молчанию заботу о том, чтобы плавание прошло благополучно.
Следующим утром Бигуа, который на корабле спал плохо, смотрел в иллюминатор на рассвет, встающий над морем. Он сел на кушетке, чтобы лучше видеть, как над горизонтом поднимается солнце.
Было четыре часа утра. В трех метрах от полковника Жозеф, босой и в тельняшке, выплескивал на палубу ведра воды.
«Вот и Жозеф, он зарабатывает себе на жизнь», — подумал Бигуа, словно в полудреме.
Вдруг он остро осознал реальность происходящего. Отпрянув в сторону за занавеску, полковник оторопел: «Но это и вправду Жозеф! Это он!»
И спустя мгновенье подумал:
«Что мне теперь делать?»
Этот вопрос, поднимаясь по спирали сознания, привел Бигуа к другим мыслям, более спокойным:
«Итак, Жозеф устроился матросом на корабль, плывущий в Латинскую Америку. Знал ли он, что у нас билеты? Впрочем, не важно. Выходит, отныне он моряк. Ест в кают-компании и спит на узкой койке. Сейчас мы с ним на просторах океана, который встретится с сушей только в Рио-де-Жанейро».
Марсель тоже смотрела на Жозефа из полумрака каюты. Он только что был рядом с ней, а сей час — всего в нескольких шагах полощет палубу и бледнее обычного. Она наблюдала за ним, внимательно разглядывала. А Жозеф ее не видел.
Занималась заря, зыбкая, переменчивая и мерцающая, какой она всегда ступает на борт корабля, рожденная чуть позади безымянной волны.
С тех пор Бигуа каждое утро смотрел из своей каюты на бледное, худое лицо Жозефа, на его руки, босые ноги. Думал о том, что этот крепкий высокий юноша много лет прожил под его крышей. День за днем Жозеф мыл палубу. И по земному шару шли вереницей рассветы.
«Это лицо, которое снова и снова появляется за стеклом моего иллюминатора, эти глаза, лоб, нос, губы, впалые щеки — в конце концов они докажут, что правда на их стороне».