Журнал следопыт» – Уральский следопыт, 1982-09 (страница 13)
…Учат ребята стихотворение «Сын артиллериста», и рассказывают не только о героях Симонова, но и о своем земляке К. С. Петрове, прошедшем с артиллеристами одними фронтовыми дорогами.
• Осталась в строю пионервожатая
Оля Тихомирова до войны была пионервожатой. Война изменила ее планы: Оля окончила курсы медсестер. Но когда послали ее в партизанский край, стала Оля разведчицей. Ходила в оккупированные фашистами деревни, приносила сведения, с учетом которых партизаны разрабатывали свои операции. Однажды с фронта фашисты оттянули танковую бригаду, отозвали с отдыха отборную часть СС, чтобы расправиться с народными мстителями в Шелбовскйх лесах. «
Тяжело было пробиваться партизанам. Ранили командира, и Ольга взяла командование на себя. «Вперед!» – крикнула она и повела отряд на врага. В этом бою она и погибла. Вынесли ее товарищи из боя на руках, уже неживую.
В школе № 2 Йошкар-Олы, где училась партизанка, есть «Олина комната». Смотрит с фотографии задумчивое девичье лицо, черные волосы, коротко остриженные под пилоткой с красной звездой. Сохранившийся экземпляр партизанской «Витебской правды» рассказывает о подвиге бесстрашной девушки в белорусских лесах. Висят картины, нарисованные юными художниками, – любимые Олины ромашки и васильки…
Ольга Тихомирова и сегодня с ребятами, на всех сборах и линейках. На нее равняется, на ее примере воспитывается новое поколение.
• Комиссару и писателю
Чапаевскому комиссару, писателю Дмитрию Фурманову посвящена комната-музей средней школы № 18 Славянска-на-Кубани. Немало интересных материалов собрали следопыты. Анна Дмитриевна Фурманова, дочь комиссара, подарила школьникам большую коллекцию фотографий. Главное место в музее занимают, конечно, книги Д. Фурманова: «Чапаев», «Мятеж», «Красный десант».
События, описанные в «Красном десанте», происходили в здешних местах. Десант, комиссаром которого был Дмитрий Фурманов, внезапно проник в станицу Гривен-скую и наголову разгромил улагаевскую банду. За эту операцию комиссара наградили орденом Красного Знамени.
На открытие комнаты-музея к школьникам приехали гости: дочь Дмитрия Фурманова, представители из города Иванова – родины писателя, члены краснодарской писательской организации.
Вернуть человека
Так уж случилось, что заехала я после университета в далекий таежный поселок. Вернее, залетела, ибо сюда – «только самолетом».
Всю предыдущую жизнь, мечтая быть педагогом, представляла, как каждое утро буду подниматься по ступенькам новой, светлой, просторной школы. Как, раскрыв рот, будут слушать мои рассказы о хороших книгах умные шаловливые ребятишки. Моя же школа оказалась маленьким одноэтажным домиком с решетками, отделенным от всей зоны деревянным забором, а ученики – правонарушителями, прошедшими огонь, воду и медные трубы.
Наш директор Людмила Владимировна Смирнова, для меня – просто Люся, всего двумя годами старше, открыла дверь класса и слегка подтолкнула вперед. Первый урок – всегда страшно, но когда учитель еще и учеников боится… Проглотив комок в горле и пытаясь унять дрожь в коленях, трясущимися руками раскрыла журнал.
– Кто присутствует? – Огляделась.
Все бритые, все в полосатой форме (полосатые брюки, куртки и даже, как выяснилось впоследствии, кепочки). Все какие-то одинаковые. Сразу поразило – за партой по одному человеку. Может, тесно вдвоем?
– Вы наша новая учительница? А кто вы? Откуда? Вы нас боитесь, наверное? Вы не бойтесь. – Проницательный ученик отозвался при перекличке на фамилию Кузнецов.
Почему-то я их всех сразу запомнила. Нет, разумеется, в коридоре они по-прежнему казались одинаковыми. Но в классе я безошибочно поднимала с первой парты Голоногова, с последней – Романова, а у окна – твердо знала – сидит Орешин. Не задумываясь о причинах столь редкой памятливости, ученики мои были поражены и польщены…
Как-то во время урока потух свет. Это здесь частенько бывает. Конечно, я была строго проинструктирована и знала, что надо вспомнить какую-нибудь фамилию и попросить проводить меня до учительской. Но когда в классе воцарилась0 темнота, а еще не привыкшие к ней глаза не могли различить местонахождение учеников, зато уши, ставшие удивительно чуткими, улавливали каждый вздох, каждый шорох, я снова испугалась, начисто забыв не только, как выглядят мои ученики, но и их фамилии.
Однако услужливая память вытолкнула откуда-то из глубины: «Засядьволк!»
Впрочем, не так уж он мне понадобился, обладатель столь редкой фамилии. Все равно ему в тот момент за мной не угнаться было…
Как мы уговаривали их учиться! Ходили по баракам, беседовали, рассказывали о школе.
– Будете заниматься?
– Нет. Не хочу. Зачем?
Но приходили. Раз, другой – из любопытства. И оставались.
Было и смешное. Например, Шах-Мурза Махмутов. Ему около пятидесяти. Предложили, было, не ходить на уроки, а он:
– Тебе деньги нужны, а мне – свежий воздух.
Впрочем, может, это и не смешно?
Первым начала отличать Сашу (Турина. Высокий, стройный, подтянутый, Саша свою полосатую форму носил всегда, как фирменный костюм, ухитряясь даже стрелочки сохранять на брюках. Не скрою, поначалу он мне понравился. Но вскоре… Этот тихий вкрадчивый голос. Эта бесшумная кошачья походка. И вмиг посеревшее лицо одиннадцатиклассника Соколова, его остекляневшие глаза и нервно забегавшие по столу длинные пальцы – все в ответ на нежный из-под чуть-чуть прикрытых век взгляд Турина. Соколов мешал мне проводить урок. Турин по-джентльменски помог. Но как же его боятся!
Однажды Саша принес почитать свои стихи. С точки зрения поэтической – ниже всякой критики.
Тема одна – достоинства (главным образом) и редкие недостатки учителей. И мне посвятил: «А если придется расстаться с тобой, я буду равнять тебя с черной бедой…»
За всю жизнь не прочитавший, кажется, ни единой книги, Гурин придумал себе романтичную историю, в которой он – невинно пострадавший, взявший на себя вину своего брата.
А история у него самая заурядная.
– Ну, ограбил прохожего, ну, снял с него часы, туфли, отобрал бумажник, – объяснял он следователю.
Каким-то образом Турину стало известно, что я прочитала его личное дело. Романтичная версия, попытка заинтересовать своей особой провалилась, и Саша Гурин откровенно заскучал…
– Цыганов, вы почему такой злой?
Смуглый черноволосый красавец с золотой фиксой насмешливо кривит рот:
– Все такие. Только другие скрывают. А о нас вы еще прочтете в «Литературной газете».
И на мой недоумевающий взгляд добавляет:
– В судебных очерках.
В сочинении он пишет: «Убийцам, головорезам нет места на нашей земле», а в разговоре: «Убивал и буду убивать».
Цыганов всегда был не то чтобы лидером оппозиции. Как таковой, оппозиции, собственно, не было. Было лениво-выжидательное отношение, был откровенный интерес и было снисходительное равнодушие. Но Цыганов всегда занимал полярную нашей точку зрения. Был рупором тех идей, тех настроений, которые мы всеми знаниями, всем своим отношением к работе, к жизни старались опровергнуть. Одноклассники не одобряли Цыганова, но и не мешали ему вести с нами «идеологическую» борьбу.
Все противоречиво, запутано, трудно в наших учениках. Им нельзя верить, но не верить им совсем тоже нельзя. Плохое отношение к себе они давно воспринимают за норму. Удивить их этим невозможно.
…Осень. В тайге мрачно и пасмурно. Весь день шел дождь. А ночью ударил мороз. Поселок заледенел. Передвигаясь, мы держались руками за забор, покрытый ледяной коркой. При малейшем ветерке деревья звенели. Но скупое солнце растопило первый лед.
А потом была зима. Дважды в день топили печь, прочищали дорожки во дворе, убирали с крылечка белый-белый снег.
Мы с Люсей делали из снега мороженое, перемешивая его со сгущенным молоком.
С работы возвращались поздно. По пустынной деревенской улице проходили мимо едва заметных контуров домов – ни одного светлого. Тихо. Лишь далеко разносится скрип снега под ногами да изредка раздается сонный лай потревоженной собаки. Тусклые фонари пытаются осветить черноту. Один человек написал: «Вдруг с фонаря, как пепел с сигареты, стряхнет опухший столбик темноты»…
Страх давно пропал. На уроки ходила с удовольствием. Много времени отдавая подготовке, все больше сожалела о пропущенных в университете лекциях и все чаще жалела наших нерадивых учеников. Учила их, училась сама.
– Вас пожалеть – вам же навредить, – однажды вырвалось на уроке.
– Нет, что вы этим хотели сказать? Ну, пожалуйста, объясните. Мне это важно, – одиннадцатиклассник Андрей Барышников буквально не давал прохода: «Мать моя тоже пожалела меня когда-то. Дала возможность погулять, отдохнуть, не работая, не учась. Я и погулял два месяца. А потом… В общем,. лиха беда начало. Полжизни бы отдал, чтобы другую половину на свободе прожить».
К тому времени я уже знала, что дома его ждет много лет жена, которую он любит, но которой не верит, несмотря на то, что она постоянно навещает его. «Я с ней жить все равно не буду, – но тут же добавляет: – А лучше моей Наташки никого на целом свете нет».
Все слова, слова…
Перед самым Новым годом наш гордый Саша Иваненко, обладатель черных бархатных глаз, неожиданно заявил от имени класса:
– Выпускные экзамены сдавать не будем.
Когда же я, справившись с удивлением, поинтересовалась причинами такого решения, спокойно, с самой приветливой и доброжелательной улыбкой, от которой по классу солнечные зайчики бегают (металлические зубы свет отражают), объяснил: