Журнал следопыт» – Уральский следопыт, 1982-02 (страница 4)
Обнаруженные вещи были брошены почти 30 лет назад. Когда над ними склонились участники экспедиции, предметы выглядели словно новые. «Бачок примуса не потускнел», «иголкой можно шить», «инструмент – хоть сейчас в дело» – такие записи сделал в дневнике Владимиров. Видимо, мало что изменится и еще через 30 лет. Здесь низкие температуры. Колебания температуры происходят практически в зоне ниже 0°, что и сыграло роль в сохранности предметов,
Арктика хранит следы бережно, поэтому-то и имеют смысл наши поиски. Эти предметы пролежат и 60, и 100 лет почти не изменившись… Будь в заливе Ахматова более давняя стоянка, следы ее сохранились бы точно так же, как найденные нами вещи. И мы нашли бы их.
Невозможно доказать, что Н. И. Пьянков не видел в 1947 году банок. Но дневниковая запись топографа и наша работа в заливе делают эту находку чрезвычайно сомнительной.
Кости же здесь есть. Их видел Пьянков в 1947 году. Их видел В. А. Троицкий в 1971 году. Гидрограф насобирал целую охапку костей. В Диксоновской портовой больнице груду, которую он привез, осмотрели врачи. Вывод их был такой:
«Передние и задние конечности животных, скорее всего, северного оленя. Остатки фаланги могут принадлежать медведю, Ни одна из предъявленных костей к человеческому скелету не относится…»
Отряд Леденева в 197S году в районе реки Костяной тоже видел кости – кости животных. Еще они видели погибшего оленя. По свидетельству Леденева, здесь сочная растительность, мох, маленькие деревца. В этот своеобразный оазис из арктической пустыни приходят звери, подчас ослабевшие, некоторые находят тут свой конец. 8 арктических маршрутах кости животных встречались нам очень редко, а тут было прямо-таки кладбище. Более чем вероятно, что кости, которые видел Пьянков, того же происхождения.
Казалось бы, на этом можно поставить точку. Но вновь и вновь возрождается «гипотеза залива Ахматова». Потому мы и рассказали эту историю. Историю о беспечном обращении со словом, о трудной работе гидрографов, об одном из путешествий экспедиции «Комсомольской правды».
Только один выстрел
В полдень в расположение полка приехал командир дивизии генерал Болотов Андрей Иванович. Приехал, как. всегда, без предупреждения, чтобы посмотреть все своими глазами.
Выслушав доклад и полистав журнал наблюдения, сел и прильнул к окулярам стереотрубы. Едва развернул ее влево, как наверху, над головой, раздался треск и посыпались струйка земли и битое стекло.
– Что за чертовщина? – изумился генерал. Он оглянулся на вскочившего в блиндаж лейтенанта, старшего группы наблюдения.
– Может, шальная пуля? – уклончиво предположил лейтенант.
И тут снова раздался треск и зазвенели стекляшки. Поднявшись с сиденья и отряхиваясь, генерал буркнул:
– Шальная пуля? Снайпер!
Он вспомнил, как не раз слышал про вражеского снайпера. Его окрестили Хитрым Фрицем, и пошла о нем молва, что бьет без промаха. Болотов теперь сам убедился, сколь искусен вражеский снайпер.
Выйдя из блиндажа, Болотов свернул направо и уверенно зашагал по траншее. Следовавший за ним адъютант осторожно заметил:
– Вы не забыли, товарищ генерал: неподалеку злополучный участок мелкой траншеи. Может, лучше другим путем?
Болотов усмехнулся:
– За семь верст киселя хлебать? И потом: вы что же хотите, чтобы я труса праздновал? Проскочим!
Перед глазами на изгибе траншеи неожиданно замаячил фанерный щиток, заставивший Андрея Иванович ча остановиться. Сощурившись, прочитал чётко выведенные предостерегающие слова: «Держи ушки на макушке, иначе окажешься у Хитрого на мушке!»
– Ну и ну: в стишках врага прославляют! – усмехнулся Болотов и шагнул в изгиб траншеи.
Вечером насмешливо и строго выговаривал командиру полка:
– Кто это сочинил дурацкие стишки: «Держи ушки на макушке»? Не знаете?… Врага надо нещадно бить! Поперек лощинки поставьте земляную стенку, чтобы люди зря не гибли. А снайперов надо учить, разжечь стремление побить врага, а не бояться его. Мне докладывали, что вы сами сегодня занимались со снайперами.
– Так точно. Только что от них… Хороший в команде народ подобрался. Да и Твердохлеб скоро должен вернуться… Постараемся, товарищ генерал!
Старенький «газик» погожим июньским утром, тарахтя, катился по выщербленной снарядами и минами шоссейке. В кузове стоял коренастый старший сержант. Упругий ветер трепал русый чуб, заставляя щуриться, а он, смахивая слезу, с нарастающим любопытством рассматривал развертывающуюся перед ним панораму. Недавно здесь проходил передний край. Многочисленные, залитые водой воронки, изорванная паутина проволочных заграждений, посеченные, обгоревшие деревья – все свидетельствовало о жарком бое. Вон там, левее дороги, в кустарнике, была его огневая позиция, где он чуть было не поплатился жизнью из-за своей беспечности.
День стоял ясный, безветренный. Твердохлеб на огневой позиции, не выдержав соблазна, закурил. Приметив над кустами струйку дыма, вражеский снайпер уже не спускал с того места глаз. А Михаил, отведя душу и не подозревая об опасности, осторожно приподнялся, чтобы поудобнее устроиться для наблюдения, и в этот момент был взят на мушку. Пуля угбдила в плечо, повредила ключицу.
Больше месяца лечился Твердохлеб и стосковался по полку, по товарищам.
Комбат хорошо знал Твердохле-ба. Расспросив про лечение и здоровье, рассказал, как лютуют вражеские снайперы, и объявил:
– Назначаю вас, товарищ старший сержант, начальником снайперской команды. Вместе с младшим сержантом Дрямовым будете учить молодежь… И еще одну задачку придется решать: пора кончать с Хитрым Фрицем.
Разостлав на столе карту, испещренную множеством разноцветных знаков, подполковник остановил острие карандаша возле цифр 212.2.
– Кажется мне, позиции Хитрого Фрица где-то на этой высотке.
В сгущавшихся сумерках Твердохлеб зашагал в команду. Из старых друзей – из, той знаменитой пятерки, которая два месяц назад была грозой для врага, остался один Володя Дрямов, но у него что-то случилось с глазами. Таджиев убит, Арефьев и Наливайко ранены. Потому-то обнаглели вражеские снайперы…
В команде уже слышали, что Твердохлеб вернулся в полк, и ждали. Все собрались возле землянки и слушали неторопливый рассказ Дрямова о том, как он одно время работал в паре с Твердохлебом.
– Наступали мы, а немцы кинулись в контратаку с правого фланга – роты две, не меньше. Мы с Твердохлебом как раз тут и находились. Бегут, значит, фрицы, стреляют на ходу, орут что-то. В середине цепи старший сержант разглядел двух офицеров и кричит: «Мой левый, твой – правый. Бьем!»
Дрямов сделал паузу, прослю-н.явил самокрутку и, затянувшись, продолжил:
– Выстрелили, значит, почти одновременно и скосили обоих. Потом ударили по пулеметчикам. Тут как раз подоспели наши минометчики – они меняли огневые позиции… В общем в том бою старший сержант пятерых фрицев уложил. А всего на боевом счету у него сто двадцать три фашиста…
– Вот она, сила! – воскликнул восхищенный ефрейтор Лобов.
Твердохлеб постоял, послушал и словно бы вынырнул из темноты:
– Привет товарищам по оружию. Прибыл для прохождения дальнейшей службы…
– Миша! – обрадовался Дрямов. – Ждем тебя. Проходи в наши хоромы – там разглядим тебя…
Посреди большой землянки между нар стоял устроенный из жердей столик, застланный газетами. На нем были разложены ломтики хлеба, луковица, банки с рыбными консервами «в собственном соку», кружок копченой, тронутой плесенью колбасы. На все эти яства падал свет самодельных «молний» из снарядных гильз.
– Что ж, давайте знакомиться. Меня вы знаете как кличут. А вас как?
– Ефрейтор Лобов!
– Рядовой Гаджиев!
– Рядовой Кобцев!
– Кобцев, говоришь? – переспросил Твердохлеб. – Сколько же тебе годков? Пятнадцать?… А не прибавляешь?
Кто-то усмехнулся, и при дрожащем свете коптилок видно было, как смутился Коляша Кобцев под пристальным взглядом старшего сержанта, но тут же нашелся:
– Вы не смотрите, что я маленький… Я ухватливый.
…Сильная оптика приближала Круглую. Еле различимые простым глазом предметы, казалось, были рядом – рукой подать. Вон на обгоревшем тополе каким-то чудом уцелел скворешник. На сухой ветке, топорща крылья, наверное, распевая, сидел скворец. Увидев его, сержант улыбнулся: «Даже птицы привыкли к войне. Кругом стрельба, а они хоть бы что».
Потом оптика приблизила и словно бы вырисовала кошку, Серая, худая и облезлая, она осторожно пробиралась по груде кирпичей, останавливаясь и озираясь. «Кошка на войне – на самом переднем крае. А может, кот?» – улыбнулся Твердохлеб. И в этот момент донесся звук одинокого выстрела. Кошка метнулась за камни, а старший сержант сразу нашел того, кто стрелял. Он еще раньше приметил немца. возившегося у пулемета, установленного на открытой площадке, правее сарая. Видимо, устранив какую-то неисправность, он дал для проверки короткую очередь. Все это видел Твердохлеб и даже разглядел продолговатое лицо немца со свисавшим на узкий лоб рыжим чубом. Вот он вновь приник к пулемету и, оглянувшись на сарай и ощерившись, дал длинную, с рассеиванием очередь.