Журнал следопыт» – Уральский следопыт, 1982-02 (страница 32)
Да, романы Жюля Верна достигли своей цели. Когда публика толпой валит на лекции, которые читаются по всей Франции, когда газеты рядом с театральными и художественными обозрениями вынуждены публиковать отчеты Академии наук, мы можем смело утверждать, что искусство ради искусства в наше время уже устарело.
Заслуга Жюля Верна в том, что он первым, как настоящий мастер, ступил на эту нетронутую землю, дав повод одному ученому сказать о его книгах, которые мы издаем, без тени лести: «Эти романы читаются с увлечением, как лучшие романы Александра Дюма, но они учат, как книги Франсуа Араго»,
Произведения Жюля Верна, уже вышедшие в нашем издательстве, и те, что увидят свет, в совокупности явятся исполнением замысла, подчиненного одному плану, под общим названием, предложенным автором: «Путешествия в знакомые и незнакомые миры». Его цель – резюмировать все географические, геологические, физические и астрономические знания, накопленные современной наукой, и в присущей ему живописной, занимательной форме создать универсальную картину мира».
Письмо в Россию
Между тем слава Жюля Верна далеко перешагнула границы Франции. Его романы переводились во многих странах, \ распространяя идеи прогресса, веру в науку и созидательные силы разума. Известно немало случаев, когда чтение «Необыкновенных путешествий» оказывало прямое воздействие на выбор призвания будущих путешественников, инженеров, изобретателей, исследователей разных специальностей. Жюль Верн получал письма от юных читателей со всех концов света и, по мере возможности, старался им ответить.
2 декабря 1967 года в газете «Вечерний Ленинград» появилась заметка Т. Лазаревой, сообщившей о приезде из Москвы доктора филологических наук, члена Союза писателей СССР Федора Александровича Петровского: ученый решил передать в Отдел рукописей и редких книг Публичной библиотеки имени М. Е. Салтыкова-Щедрина автограф Жюля Верна, который почти 70 лет бережно хранился у него в архиве.
«Небольшая серого цвета почтовая открытка, написанная по-французски. Почтовый штемпель свидетельствует, что она отправлена 12 февраля 1898 года, из Амьена. Адресована господину Федору Петровскому: Воздвиженка, дом Шереметьева, 23, Москва.
А Федору Петровскому не исполнилось в то время и восьми лет. Почтовая открытка из Франции стала первой в жизни корреспонденцией, которую ему пришлось получать. Но этому первому посланию можно позавидовать. Прислал его Жюль Верн, автор всемирно известных романов, которыми зачитывались и в семье Петровских. Любимой книгой были «Дети капитана Гранта»,
В феврале 1898 года Жюлю Верну исполнилось семьдесят лет. С юбилеем замечательного писателя поздравлял весь мир. Было отправлено поздравление и с Воздвиженки. Подписали его дети Петровских: Миша, Наташа и Федя. И вот почтальон принес ту открытку, о которой говорилось вначале. Жюль Верн, адресовавший ее самому младшему из почитателей. писал:
История потерянной рукописи
Получив мировое признание, Жюль Верн должен был давать интервью корреспондентам парижских и иностранных газет. Он рассказывал журналистам о встрече с Этцелем, определившей его писательскую судьбу, о работе над «Необыкновенными путешествиями», о своих литературных при страстиях, терпеливо разъяснял, что в его сбывающихся предвидениях нет никаких «пророчеств», потому что он внимательно следит за развитием научной мысли и старается вникнуть в ее движение, соотнося в воображении настоящее с будущим.
Кроме этих признаний, записанных с его слов, до недавнего времени не было известно никаких автобиографических текстов Жюля Верна, если не считать переписки с издателем и частично опубликованных писем к родителям. И только несколько лет назад всплыла на поверхность неизвестная рукопись – «Воспоминания детства и юности».
В начале 1890-х годов, как видно из самого содержания, откликаясь на просьбу редактора американского детского журнала «Goalh's Companion» (в приблизительном переводе «Спортивная команда»), Жюль Верн написал заметки, которые не были напечатаны, по-видимому, по той причине, что журнал под этим названием так и не осуществился.
А дальше случилось следующее. На аукционе антикварных изданий и манускриптов, проходившем в Лондоне в 1931 году, продавалась неизвестная рукопись Жюля Верна, состоящая из восьми страниц, пронумерованных самим автором. Приобрела ее одна из швейцарских библиотек на средства Фонда Мартина Бодмера. Это и были «Воспоминания детства и юности». Рукопись долго лежала без движения, пока не была опубликована в парижском сборнике «Heme», увидевшем свет в 1974 году.
Автобиографические заметки писателя прекрасно воссоздают атмосферу его родного города Нанта в идиллические детские годы, когда он мечтал о морской карьере и связывал с морем все свои помыслы. Запечатленный в воспоминаниях неповторимый колорит эпохи, формировавшей сознание будущего романиста, во многом объясняет и его увлечение историей географических открытий, наукой и техникой.
Соединенные Штаты, став на путь капиталистического развития, быстрее, чем европейские страны, претворяли в жизнь достижения инженерной мысли, проекты и патенты изобретателей. В то же время противоречия промышленного прогресса, беззастенчивая погоня за прибылью, милитаристские устремления проявлялись за океаном с неприкрытым цинизмом. И то и другое отразилось в поздних романах Жюля Верна, рисующих в неприглядном свете американских дельцов, которые превратили науку в служанку доллара («Вверх дном», «Плавучий остров», «Флаг родины»).
Следует еще заметить, что биографы Жюля Верна, не подозревая о существовании автобиографических заметок, в основном правильно уловили его детские впечатления – и облик старого Нанта, породившего его привязанность к морю и в дальнейшем – к морской теме, едва ли не доминирующей в «Необыкновенных путешествиях». Не сомневаюсь, что любителям романов Жюля Верна будет интересно познакомиться с его мемуарным очерком.
Воспоминания детства и юности
Воспоминания детства и юности?… Конечно, за ними уместно обращаться именно к людям моего возраста. Эти воспоминания куда живее, нежели события, свидетелями или участниками которых мы были уже в зрелые годы. И вот, когда мы достигаем середины жизни, мысль охотно переносит нас к ранним годам. Воскрешаемые ею образы нисколько не тускнеют и не теряют первозданной свежести; скорее наоборот, они становятся со временем еще ярче, Действительно, как тонко заметил один французский писатель: «Памяти свойственна дальнозоркость». С годами ее выдвигают, как складную подзорную трубу, чтобы разглядеть самые далекие очертания прошлого.
А интересны ли другим такого рода воспоминания?… Не знаю. Но возможно, юным читателям бостонского журнала «Goalh's Companion» будет любопытно узнать, как я вступил на писательское поприще и почему не покидаю его, хотя мне перевалило за шестьдесят. И вот, по просьбе редактора этого журнала, я выдвигаю подзорную трубу своей памяти и смотрю в прошлое…
Ну, прежде всего, всегда ли я питал пристрастие к историям, где можно дать волю воображению? Пожалуй, да. В нашей семье литература и искусство были в чести. Отсюда я заключаю, что это.пристрастие мне передалось по наследству. Кроме того, немаловажно, что я родился и вырос в Нанте. Сын полупарижанина и коренной брегонки [1], я жил среди портовой суеты большого торгового города, откуда начинались и где завершались дальние морские плавания. Я вновь вижу Луару и множество ее рукавов, соединенных мо-стами, которые протянулись на целое лье (около четыре километров. – Ред.); ее набережные, где в гели раскидистых вязов свалены различные грузы. Но здесь еще нет ни железнодорожных пу-тей, ни трамвайных линий. У причалов в два или три ряда выстроились корабли. Другие плывут вверх или вниз по реке. Тогда еще не существовало пароходов или их было совсем немного, но зато сколько парусников, которые так удачно переняли или усовершенствовали американцы в своих клиперах и трехмачтовых шхунах! В то время у нас были только тяжелые парусные торговые суда, Сколько воспоминаний у меня с ними связано! Мысленно я карабкался по их вантам, влезал на марсы, цеплялся за топы. Как мне хотелось взбежать по шатким сходням, перекинутым на берег, и очутиться на палубе! Но из детской робости я не решался. Да, я был довольно робок, несмотря на то, что уже видел, хотя было мне тогда два года, как свершается революция, свергается политический строй, приходит новая монархия; я до сих пор слышу ружейные залпы 1830 года на улицах города, где, как ив Париже, народ сражался с королевскими войсками 2.