Журнал следопыт» – Уральский следопыт, 1982-02 (страница 24)
«Чудные люди, эти взрослые, – рассуждал сам с собой Андрюха. – Талдычат каждый о своем и бывают довольны, когда их не перебивают, но не догадываются спросить, что же он о том думает. Если б спросили, он бы не промолчал… Он бы попросил еще рассказать и про Кутузова, и про его дом, и про ту, прежнюю Москву, о которой ныне можно узнать лишь в книжках…»
Сокрушенно вздохнув, – и здесь все только себя хотят слушать, – поплелся Андрюха досматривать брошенные журналы,
– Уйти не вздумай, дверь на замке, – на всякий случай пристращала Анастасия Савельевна.
Андрюха вздрогнул, словно бы от толчка в спину.
– А я в окошко могу. Запросто. Хоп!
Он сделал резкий нырок в сторону, так что темное платье лишь метнулось справа от него, вскочил на подоконник – вот она, пожарная лестница, рукой подать, – обернулся, чтобы крикнуть победное: «Всем приветик!», и увидел: прижав обе руки пониже плеча, Анастасия Савельевна медленно оседает на пол.
Андрюха глазам своим не. поверил: вот только-только стояла рядом старуха, прямая и негнучая, и – на тебе – лежит неподвижно маленьким холмиком, будто вовсе не стало ее, ну вовсе, как это…
– Настасия… – дрожащим голосом окликнул Андрюха. – Настасия…
Не решаясь спрыгнуть и подойти к распластанному на половицах телу, он стоял, пригнувшись и вглядываясь в посеревшие щеки, в остренький кончик носа, в реденькие кудряшки, которые Анастасия Савельевна – но неизменной привычке своей молодости – аккуратно накручивала на папильотки каждый вечер…
Где-то близко татакал отбойный молоток, словно вколачивая в Андрюху мысль о том, что случилось непоправимое и причиной тому – он, он, а. никто другой. Все андрюхино существо сопротивлялось этой мысли. Ведь этого же просто не может быть! Хоть у кого про Андрюху спросить – подтвердят, что не способен он на такое… Да и кто сказал, будто виноват именно он, а не другой человек. Ведь никто не видел, как было дело. Никто во всем белом свете. И если убежать… – мелькнула подленькая мыслишка, заставив Андрюху оглянуться, и сгинула. Если не остаться здесь, тогда уж наверняка скажут, что это он доконал старушку и бросил, сбежал, слабак. Вон она и руку вовсе откинула. Придут, дверь откроют, а тут…
Он все же насмелился подойти к телу. Дотронулся до длинных, с аккуратно подстриженными ногтями пальцев. Они показались ему холодными, а щека стылой, ну не совсем еще, а как будто тепло вот только покинуло эту высохшую кожу.
Андрюха упал на колени и заревел:
– Настасия!… Ну, Настасия, миленькая, не умирай! Ну, пожалуйста, я тебя очень-очень прошу… Савельевна! – вспомнилось наконец.
Он плакал и бил себя кулаком по твердым острым коленкам, не чувствуя боли, а в дальнем темном конце коридора, заставленном пыльными корзинами и баулами, кто-то тоже глухо оплакивал Анастасию Савельевну. Андрюха не сразу' уловил эти звуки. Сначала послышалось – сдавленно всхлипнули там, в глубине дома. Потом почудилось – шелестят по полу чьи-то шаги, кто-то крадется сзади оттуда, где никого не должно быть.
Андрюха. замер – побежали по коже предательские мурашки. Тот, невидимка, тоже притаился в пропахшей пылью полутьме. Притихли оба, выжидая, кто первый выдаст себя движением. Андрюха швыркнул носом, и в коридоре тотчас же шаркнули ногой.
– Кто там? – тихо спросил Андрюха. Из коридора робко откликнулись:
– О-там.
– Эй! – смелее крикнул Андрюха. В полумраке гулко откликнулось эхо.
Так снова оказался он наедине со старухой. И оттого, что опять опустел вроде бы оживший дом, еще тревожней и горше сделалось на душе у Андрюхи. Словно не только в этой, пустой и гулкой, квартире, а на всем белом свете никогошеньки не осталось, как после большой войны…
Анастасия Савельевна очнулась потому, что кто-то бубнил и хлюпал носом над ней. Приоткрыла глаза и в полусознаньи уловила, как совсем близко дернулось в радостном испуге мальчишеское лицо.
– Настасий, миленькая, ты живая, да?…Уже лежа у себя в комнате на кушетке и приняв валокардин, Анастасия Савельевна все порывалась по-настоящему рассердиться на сидящего рядом Андрюху и не могла. И что самое странное, не серчала на себя за такое попустительство, а еще и еще раз вспоминала обалдевшие от радости синие андрюхины глаза и те слова… Даже не сами слова – хоть, бог ты мой, сколько лет назад звали ее миленькой! – а радостное волнение голоса, от которого накатило на нее искренней заботливой нежностью. И вовсе не хотелось думать о том, почему прорезалось в мальчишке такое участие лишь после того, как он едва не отправил ее на тот свет.
Андрюха сидел на стуле притихший, искоса разглядывая порыжевшие от времени фотографии: со стен открыто и прямо взирали на него широколобые яснолицые люди, чем-то очень похожие друг на друга, быть может, именно этой прямотой, которой не от кого таиться.
Самый молодой и бравый из них стоял во весь рост, облокотившись на гусеницу разбитого немецкого танка, и задиристо улыбался.
В комнате, тесно заставленной мебелью, разными коробочками и флакончиками, пахло старой одеждой и книжной рухлядью, едва внятными ароматами парфюмерии.
Над кроватью висел грифельно-темный, без единой царапины диск репродуктора, так и оставшийся на прежнем месте с того времени, когда все надежды и горечи Анастасии Савельевны, все ожидания ее, связанные с окончанием войны, вместил в себя этот пепедьно-черный круг. Андрюха пытливо скользнул по нему взглядом, но не решился спросить, зачем висит здесь некрасивая и наверняка такая же ненужная вещь, как тот дряхлый и сиплый колокольчик.
– Ты иди к себе, мне уже лучше, – дважды повторила Анастасия Савельевна.
Андрюха упрямо мотал головой. Все казалось, ему, что стоит только уйти, как снова станет ей плохо, а вокруг – одни портреты. Даже окликнуть некого…
– Чего ты будешь тут со старухой?… Мне вот' п угостить тебя нечем…
– А это, у танка, кто?
– Сын, – сказала Анастасия Савельевна, свято веря, что так оно и есть. И чувствуя на себе удивленный, пожалуй, даже почтительный взгляд, – по крайней мере, ей очень хотелось, чтоб взгляд был почтительным, – твердо повторила: – Да, сын!
При случае она говорила вс.егда так – вот уже тридцать семь лет. И хоть все эти годы никто в старом доме не верил ей, а некоторые позволяли себе даже посмеиваться над ней открыто, она стояла на своем: сын. Ведь он был сыном ее мужа. Они и погибли-то почти в один зимний декабрьский день: сын под Смоленском, муж на Брянщине. Жена его, разлучница, поседевшей пришла к ней с этим известием, и смерть помирила их, двух немолодых уже женщин.
На той самой фронтовой фотокарточке сын очень походил на отца, каким она его знала, и со временем оба они стали для Анастасии Савельевны как бы одним, самым дорогим на свете человеком. У прододной завода, где работал муж инженером, а его сын техником, поставили памятный обелиск ополченцам, ушедшим отсюда на фронт и не вернувшимся с войны. И каждую зиму, под Новый год, Анастасия Савельевна по-купала на рынке красные гвоздики и относила их к обелиску. Каждую зиму, кроме последней. Вовсе плохи стали ноги, по лестнице не хотят идти.
– А кем он был? – спросил Андрюха, вглядываясь не столько в налитое крепкой уверенностью лицо парня, сколько в броские приметы войны, отчетливо видные на увеличенном любительском снимке: зияющую рваными краями пробоину, из которой еще курился дымок, застрявшую меж траков гусеницы сплющенную алюминиевую кружку…
– В артиллерию его записали в сорок первом. Сначала, было, в пехоту, а потом в артиллерийское училище, там их ускоренным курсом…
– Здорово он немцу врубил! Наверное, прямой наводкой.
– Вот уж не знаю.
– А чего там знать, точно, прямой!… Они там всегда, как танки появятся, орудия выкатывают на бугор и – на тебе!
– Рисковым он был, Илыоша, это верно. Однажды, помню, пришел – ну вся.щека, все колени ободраны, и молчит…
– А сколько ему было тогда?
– Да как тебе сейчас. И ростом…, вот и челочка тоже налево смотрела.
– И я тоже, и я ка-ак однажды шарахнулся с березы – всю рубаху разодрал и коленку – до крови. Но ништяк…
Анастасия Савельевна теперь почувствовала себя гораздо лучше, вроде б даже голосом окрепла. Смеясь и горюя, сжимаясь порой от боли и облегченно расслабляясь на мгновенья, то и дело взглядывая в Андрюхины глаза и вновь возбуждаясь от их азартного блеска, она успела рассказать все, что знала о сыне и даже о том, чего не ведала, но в чем была уверена – именно так, геройски, вел себя ее парень, отчаянная сорви-го-лова.
Наконец дошел черед и до того, последнего, боя, когда на позицию наших артиллеристов пошли сразу десять вражеских танков, а пушка осталась всего одна, покалеченная осколками, и никакой подмоги вблизи, хоть кричи, хоть закрячись. Три «тигра» уже горели, а сам Илья, раненный в голову и в руку, продолжал командовать, но очередного выстрела почему-то не было,,,
Вдруг в передней хлопнула дверь, и по кухне четко процокали каблуки.
– Мама твоя, наверное, – встревожилась Анастасия Савельевна.
– Ладно, обождет, – торопливо сказал Андрюха. – Чего там!
– Иди, иди, потом доскажу, а то подумает, что убежал ты опять, знаешь. Иди, иди…
В коридоре Андрюху встретила тетка Зина. Успев заглянуть в комнату и не обнаружив там никого, она стояла у дверей хмурая и встревоженная, подперев кулаками крутые бока: