Журнал следопыт» – Уральский следопыт, 1961-07 (страница 2)
– В Свердловске работал?
– Учился.
– Отец, мать там у тебя?
– Нет, бабушка.
– Сиротинка, значит? Ой, как я жалею сиротинок.
Паренек свирепо глянул на тетю Олю – не понравилось, что пожалела. Потом расстегнул полупальто, «и из-под него сверкнула чудо-рубашка в десяток расцветок. Совершенно новенькая, не стиранная еще. Потрогал чемодан. Тоже новенький, не помятый. Вот, смотрите, какой я, и воздержитесь от глупых слов!
Рубашку и чемодан, по-видимому, купила бабушка, отправляя внука на первую работу. Это последний подарок бабушки – теперь очередь за внуком.
– Как тебя зовут? – спросила тетя Оля.
– Генка.
Тетя Оля, охая, поднялась, положила на стул, где только что сидела, недовязанную четырехпалую перчатку. Пятый палец, большой, зиял квадратным отверстием, обложенным срубиком из стертых до блеска железных спиц.
– Ну, Гена, – сказала она, – пойдем в кухню. Там переночуешь. А завтра, бог даст, и место в общежитии получишь. Сколько уже в этой кухне перебывало народу – половина Качканара!… Неделю назад враз шесть человек приехало. Две ночи у меня спали. Видала я их потом – четверо устроились. А двое – нет, по лично своей глупости. Документов с собой не взяли. Разве мыслимо без документов на работу ехать!…
В кухне жарко дышал титан, глухо рокотала в нем вода. Вдоль одной стены тянулись в два яруса широкие деревянные полки для предполагаемой посуды. Тетя Оля, кивнув на эти полки, сказала Генке:
– Вот здесь и располагайся.
Генка снял полупальто, расстелил его на нижней полке, к стенке пристроил чемодан, лег, поворочался, встал. Взял у титана два березовых полена и подсунул их под пальто, вроде подушки. Примерился и, довольно и устало улыбнувшись, закрыл глаза.
– Замерзать станешь, я подкину в титан дровец, – сказала тетя Оля, уже держась за ручку двери. – Свет-то погасить?
– Погасить, – отозвался Генка сонным голосом.
С Генкой я встретился на следующий день на улице. Он куда-то бежал, но, узнав меня, на мгновение остановился, махнул рукой и крикнул:
– Устроился! Каменщиком на строительстве домов! И место в общежитии получил!
Поздно вечером я опять поднялся к тете Оле. Она сидела на стуле, все так же перетянутая суконным платком, шмыгала простуженным носом и вязала новую перчатку.
– Здравствуйте, – сказал я громко.
– Тише! – Тетя Оля приложила палец к губам: – Новенькие прибыли. Спят.
Я осторожно приоткрыл дверь в кухню.
На нижней полке головами в разные стороны спали две девушки; ресницы у них подрагивали, а щеки от тепла горели жаркими красными пятнами.
У Володи Щелконогова на подбородке бугристый шрам: мальчишкой выдергивал из лошадиного хвоста волосы для лески. Лошадь брыкнулась – и осталась отметина на всю жизнь.
Какая она была, эта лошадь, – белая, рыжая или вороная – Володя уже не помнит. Шрам воскрешает другие воспоминания детства. И одно из них цепче всех проросло в душе. Отец, крупный, костлявый и черный, как головня, вывел Володю за двор и, показав рукой на синеющую вдали гору, сказал:
– Запомни, вот у той горы твое будущее. Гора эта особенная, доверху набита сокровищами. Демидов еще хотел до них добраться, да руки коротки оказались. А у нашей власти руке подлиннее, недолго уже осталось дремать горе. И как только появятся там люди, иди к ним. Володин отец, как и все, кто жил в поселке Косьва, работал на прииске, мыл золото и платину. Год от году все меньше оседало в старательских лотках сверкающих драгоценных крупинок. Люди беднели. Перекашивались дома, оседали крыши, и не на что было их подправить. Некоторые, забив в своих избах окна досками, уезжали искать «фарта» в другие края. Но многие оставались – у них не было аил бросить землю, которую оросили потом прадеды, деды и отцы. Они ждали. Ждали Качканара.
Издали, из поселка, разным он казался, Качканар: в ясные дни – светлым и улыбчивым, а когда к его горбатой вершине льнули тучи – черным, неприветливым, страшным. Но каким он был на самом деле, ни Володя, ни его закадычный дружок Витька не знали.
Володя был в отца – крупный, смуглый, с толстыми, чуть вывернутыми губами, а Витька – маленький, худенький; белые волосы на его голове были легкими и мягкими, как пух одуванчика; Витька не признавал платков и вытирал мокрый нос решительным жестом то правой, то левой руки, поэтому рукава его рубашек всегда лоснились и похрустывали, как невыделанная кожа. Но Витькина голова всегда была полна всяких идей и соображений насчет того, как и где интереснее всего убить день. Поэтому, несмотря на маленький рост и нелюбовь к носовым платкам, в дружбе с Володей он был главным.
Витька как-то отвел Володю за сарай и, шаркнув рукой по носу, предложил:
– Давай сходим на Качканар. Володя от изумления пошлепал толстыми губами и не сразу признался:
– Страшно Там магниты.
– Какие магниты! – недовольно фыркнул Витька.
– Да такие. Бабы рассказывают: встанешь на них и ног не оторвешь, притягивают.
Витька презрительно сморщил красный нос и авторитетно заявил:
– Брехня это все! Бабьи сказки! Магниты притягивают только железо. Я об этом читал. А мы оставим свое барахло дома, и нам ничего не будет.
Витька вывернул карманы, и из них посыпались в траву гайки, болты, шурупы, гвозди.
– Ну! – прикрикнул он на дружка.
Володя послушно сделал то же самое. Они уже прошли насквозь поселсж, как вдруг Володя остановился:
– У нас же на ботинках подметки прибиты гвоздями. Притянут магниты. Не пойдем лучше.
Это соображение озадачило и неустрашимого Витьку, но ненадолго. Он сказал:
– Можно разуться. Можно и гвозди из подметок вытащить, а вместо них вбить деревянные шпильки. Давай так и сделаем: вобьем шпильки.
Они вернулись. Дома у Витьки была только младшая сестренка Нюська, такая же белоголовая, как и он. Витька порылся в отцовском ящике с инструментом, нашел кусачки, принялся вытаскивать из ботинок гвозди и заколачивать шпильки.
Нюська наблюдала за ребятами. Она не могла понять, что они делают, но по тому, как мальчишки опасливо посматривали на дверь, догадалась, что делают они плохое. Нюська вдруг заявила:
– А я скажу бате, и вам попадет. Попадет. Попадет!
Витька поймал Нюську и закрыл ее в чулан.
Юркий, как ящерица, Витька и тяжеловатый, неповоротливый Володя карабкались по крутому склону Качканара. Изредка они останавливались и задирали головы, чтобы посмотреть на верхушки кедров. Верхушки были густыми и черными от шишек. На пути встречались голые скалы. Скалы пахли серой и были теплыми.
Чем выше они поднимались, тем окал было больше, а кедров меньше. Кое-где в скалах были выбиты углубления, похожие на корыта, и в них стояла вода, густая и красная. Мальчишки боязливо обходили воду и шептались, что это кровь «магнитов». Что ж, они были недалеки от истины: вода загустела и покраснела от железа.
Сверху им открылась такая беспредельная даль, что дух захватило. Ничего подобного они еще не видели. Зелеными крутыми волнами во все стороны расходилась тайга. Внизу, между деревьями, голубыми озерцами сверкала вода. Они не сразу догадались, что озерца эти – речка Выя, большая часть которой пряталась в кустах.
Вернулись домой они в темноте. Их уже разыскивали с фонарями. Нюська, конечно, рассказала про их подозрительную возню с ботинками. Родители проверили ботинки, и мальчишкам попало.
Ночью Володе снились кедровые шишки. Не много шишек, а только две – крупные, с толстыми чешуйками, они выглядывали из темной пушистой ветки, и во сне Володе отчего-то было радостно.
Через несколько лет, когда Володя будет жить в других краях, ему часто станут сниться эти две шишки, выглядывающие из пушистой ветки. Только радости от этого сна не будет, а будет тоска, боль по родным местам…
В детстве мальчишкам всегда кажется, что их счастье, будущее, где-то за горами, за морями, в тридевятом царстве, но только не в родном поселке или городе. Тут, на родине, тесно, не развернуться, а для мальчишеского счастья нужен простор.
Володя остался без отца. Поселок пустел. Все больше домов смотрело на улицы слепыми окнами. Тоскливо стало.
От этой тоски Володя совсем почернел, а Витька озлобился – задирал ребят, хулиганил.
– Все к черту! Надоело! Убегу, – сказал однажды Витька.
Он не приглашал Володю с собой. Но тот попросился сам.
Доехали до Тагила. Выходя из вокзала, столкнулись с милиционером. То ли потому, что они испуганно шарахнулись от него, то ли оттого, что мальчишки -в самом деле походили на беглецов, милиционер долго и подозрительно смотрел им вслед. А когда оглянулись, поманил их пальцем.
Так дружки оказались в детском приемнике. Жили месяц на казенных харчах, не признавались, что есть родители. Через месяц Володя не вытерпел. Витька так и не признался, остался в приемнике. Разошлись их дороги.
Володя недолго пожил дома. Снова уехал. И начала его биография складываться из разных городов и профессий. Тагил, Свердловск, Пермь… Грузчик, слесарь, плотник… Потом армия. Потом Стерлитамак. Снова плотник.
А по ночам снились кедровые шишки. Днем вспоминались качканарокие «магниты», и не такими уж вздорными казались бабьи рассказы о том, что они притягивают не только железо, но и людей. Володя думал: наверное, у каждого человека есть свой магнит, который имеет власть над его сердцем; это – родина.
Газеты принесли весть о Качканаре. Володя даже не размышлял, ехать ему или не ехать. Конечно, ехать.