Журнал следопыт» – Уральский следопыт, 1958-03 (страница 18)
Часть снимков наши читатели увидят в одном из ближайших номеров журнала, где будет напечатан и очерк о К. Д. Носилове.
УНИКАЛЬНАЯ ПТИЦА
Федор Федорыч Головин принадлежал к особому разряду любителей певчих птиц. Он держал только редких, как сам говорил, «уникальных» птиц. Самое главное, лишь бы ни у кого из городских птицедержцев-любителей не было таких нее. И Федор Федорыч заводил полевых воробьев, только потому, что они из семейства ткачиков, сильно распространенного в Западной Африке, держал соек, кедровок, земляных дроздов, лапландских подорожников, невзрачных тростниковых овсянок.
Страсть к редкостям заставила этого узкоплечего, тщедушного, седенького человека привезти из Крыма западного соловья, который по оперению мало чем отличался от обычного, курского, а по песне не годился ему и в подметки.
– Что за беда! Зато ни у кого в городе нет! – говорил Федор Федорыч, слушая нескладную стукотню «заморского» певца.
Впрочем, некоторые уверяли, что Головин с радостью завел бы даже крокодила, если можно было бы раздобыть его по сходной цене.
Какой смысл собирать редкости, если некому их показать? И Федора Федорыч а ужасно обижало невнимание знакомых к его коллекции непоющих «сокровищ».
– Ведь вот ходят же к другим, щеглов каких-то ничтожных слушают, часами сидят, разговоры ведут, – сетовал он. – А ко мне заглянут – посмеются и только.
И однажды, в начале лета, Головин решил пробить лед любительского невнимания. Он завел себе скворчонка. Обычно птицеловы не держат скворцов. Хоть к садку они привыкают превосходно, поют много и охотно, но зато своей нечистоплотностью отравляют всякое желание держать их. Любит скворец купаться. В клетке у него – настоящее болото. Поставишь в клетку чашку с водой – птица моментально в нее. Вода льется через край, брызги на всю комнату.
Федор Федорыч ухватился за скворчонка, как утопающий за соломинку.
– Вот увидите. Говорить его обучу. Ни у кого такой птицы не будет, – разглагольствовал он в дальнем углу колхозного рынка, где обычно собирались птицеловы-любители – знаменитые «перначи». Знающие пожимали плечами, незнающие с благоговением смотрели на Федора Федорыча, который ходил гоголем, заранее купаясь в лучах будущей славы.
Легче глухонемого научить пению, чем скворца разговору. Бездна упорства нужна, чтобы птица выучила два-три слова. А произносит она их шепеляво, с прищелкиванием и свистом.
Но Федор Федорыч не отступал. Под его неусыпным наблюдением скворчонок быстро превратился в ручную взрослую птицу. Он привязался к хозяину, как умная собака. Любил сидеть на плече, важно шествовал по пятам за хозяином, если тот расхаживал по комнате, радостно кричал и хлопал крыльями, когда Головин возвращался с работы. Но говорить…
Часами, стоя перед клеткой, Федор Федорыч бубнил одно и то же слово: «Скворка, скворка, скворка». А черный в белых крапинках и рябинках скворка удивленно поглядывал на хозяина, щелкал клювом и молчал.
– Тьфу, дурак! – обычно говорил Федор Федорыч, в изнеможении опускаясь на стул. – Что за беспонятная птица!
Так длилось несколько месяцев. В конце концов Головин махнул рукой на нерадивого питомца. Но скворец не даром ел свой хлеб с морковью. Он научился лаять, кудахтал курицей, трещал сорокой и ужасно надоел любителю уникальных птиц.
– Тьфу, дурак! – с сердцем говорил Федор Федор ыч и набрасывал на клетку платок, когда не в меру расходившийся ученик начинал подражать скрипу дверей.
– Куда бы его отдать? Подарить, что ли? Хоть бы Дуров который-нибудь приехал, так я бы его туда, в цирк, – вслух размышлял Федор Федорыч.
Все знакомые Головина превосходно знали о достоинствах уникальной птицы. Если Головин заводил вкрадчивую речь: не хочет ли кто подержать скворца, – они поспешно отказывались, брались за шапку и уходили. Пробовал Федор Федорыч уносить выкормыша за город, но неизменно приносил обратно: крылатый питомец не желал улетать от приемного отца и не отходил от него ни на шаг.
– Жалко оставлять. Что ж я злодей какой? – рассказывал Головин. – Ведь он, хоть и подлая птица, а все-таки воспитанник, вроде сына.
В одно веселое воскресное утро скворец так надоел хозяину своим скрипом, что Федор Федорыч сорвал клетку со стены и стал торопливо завязывать в платок.
– На базар тебя, подлеца, снесу. Даром отдам, скрипуна паршивого, – говорил он, с остервенением затягивая концы платка.
– Ть-фу, дур-рак, – вдруг сказала птица.
– Чего, чего? – озадаченно пробормотал Федор Федорыч, отступая.
– Ть-фу, дур-р-рак, ччи, – еще звонче повторил скворец из-под платка.
…С тех пор клетка с уникальной птицей висит к комнате Федора Федоровича на самом почетном месте, а любители-птицеловы табунами ходят к нему послушать говорящего скворца. Настоящая редкость!
Западная карьера
1. Арест и побег Мэна
Мэн – взломщик сейфов! Не миндальничайте с ним! Побежит – стреляйте прямо в башку! – крикнул широкоплечий человек, грубо вышвыривая Мэна из полицейской машины на раскаленный асфальт.
Сталь и камень окружали внутренний двор центральной тюрьмы, этого добротного произведения техники и культуры западного мира.
Мэн с трудом поднялся на ноги. Массивные ворота сзади него захлопнулись; пудовые засовы легли в свои гнезда.
– Вперед! Быстро! – командовал мужчина в сером костюме, с нежной белой гвоздикой в петлице и сдвинутой на затылок шляпой. Он ткнул Мэна плоским пистолетом в спину, и тот рысцой побежал по дорожке, отмеченной белыми полосами, прямо к дверям начальника тюрьмы.
– Крепко сделано! Не уйдешь, пожалуй… – бормотал Мэй, скользя глазами «специалиста» по высоким каменным стенам с металлическими решетками, укрепленными на изоляторах на самом верху. Десяток стражей с автоматами и собаками стояли у ворот. Тут же, готовые к прыжку, притаились под тентом четыре ярких мощных мотоцикла с полицейскими знаками.
– Вот этот экземпляр! Я целый год гонялся за ним. Вам звонили? – вместо приветствия, спросил человек в сером начальника тюрьмы Фукса. – Черт! Выбил у меня зуб… – с присвистом добавил он.
– Но вы проверьте – все ли целы у него ребра? – ухмыльнулся сыщик. Получив расписку и махнув на прощанье рукой, он ушел.
Фукс поднялся из-за стола и шагнул к Мэну. Они были почти одинакового роста и немного походили друг на друга. Только начальник тюрьмы был до дикости рыж и лохмат.
Фукс был грозой всей тюрьмы от последнего арестанта-карманника до старшего тюремного смотрителя. Он был очень скуп на слова, но скор на руку и зорок на глаз. Видавшая виды резиновая плетка висела па его руке. Помятый и избитый в машине, Мэн чудом сохранил окурок черной мексиканской сигаретки, приклеившейся к его нижней распухшей губе. На лбу его зрела шишка. По достоинству оценив своего нового начальника, он сначала приуныл, по потом посмотрел тому прямо в глаза в вытягивая губу с окурком сигареты, произнес:
– Хозяин, дайте огонька! Фукс шевельнул кистью правой руки, и сигарета, ловко сбитая концом плетки, приклеилась к стене.
– В двести тринадцатый, с плиткой! – хрипло крикнул Фукс вызванным смотрителям. Они подхватили Мэна и поволокли к дверям.
– Все же я от тебя уйду, рыжая крыса! – оборачиваясь, крикнул он. Вместо ответа, ловкий пинок перенес его тело через порог и придал скорость и инерцию, вполне достаточные для подъема на четвертый этаж по спирально поднимающемуся коридору ло камеры с номером 213…
Лежа па металлической койке, подвешенной на цепочках к стене, Мэн стонал, охал и никак не мог сообразить, как его обнаружили в этом огромном и людном городе.
Он целый год уже не воровал. Купив в районе доков бар «Черный Краб», спокойно торговал напитками, завоевывая известность среди моряков и ловцов рыбы, полюбивших это заведение. Изредка он подсаживался к посетителям за столик выпить рюмку наливки, поговорить о погоде. Все знали его как веселого Тома и только.
Денег у Мэна было много. Они скопились от прошлой «работы» и сохранялись в падежном месте. Мэн выжидал забвения своих похождений и рассчитывал так же под чужим именем купить маленькую виллу где-нибудь на берегу океана и вдоволь попутешествовать…
И вдруг – сразу три пистолета!
Они уперлись Мэну в живот сегодня утром, когда он склонился над кассой бара, отсчитывая сдачу.
– Ты арестован! – и рука сыщика, того, в сером, с нежной гвоздикой в петлице, тяжело легла ему на плечо. Щелкнули наручники, и Мэн среди наступившей тишины с треском открыл собственным лбом массивную дверь па улицу. Сейчас же он оказался на коврике полицейской автомашины под сидящим на нем джентльменом в сером костюме.
– Алло, сосед! – раздалось ночью тихое, но четкое постукивание в стену из камеры справа.
– Алло, кто ты? – вопросом ответил Мэн.
– Киилей. Гример и парикмахер театра «Люкс»…
– За что ты сел? – спросил Мэн.