Журнал «Искатель» – Искатель, 2012 № 12 (страница 31)
А через некоторое время ему позвонили из журнала «Октябрь», сообщили, что несколько его стихотворений будут опубликованы в одном из ближайших номеров, и попросили немного рассказать о себе. Птиц растерялся. Ему было наплевать, напечатают его когда-нибудь или нет, и он буркнул, что сообщить о себе ему нечего, на чем разговор и закончился. Позднее ему снова позвонили и предложили заехать за авторскими экземплярами и некоторой суммой денег. Он заехал. Деньги оказались небольшими, а в нескольких номерах журнала он обнаружил свои стихи, которые когда-то писал Еве. На него обрушилась депрессия, он сорвался и несколько дней пил, не появляясь на работе. С трудом выйдя из запоя, он зарекся иметь дела с журналами и снова вошел в обычную колею своих серых будней.
Несколько месяцев ему продолжали приходить бандероли с книгами для Димыча. Он забирал их с почты и, сидя над новенькими томами, тихо стонал от боли и одиночества.
Среди книг Димыча, рядом с переводами из Упанишад, даосских и буддийских трактатов и иных трудов, Птиц нашел и Библию. Она пестрела, как и другие подобные издания, множеством закладок. Птиц взял толстый том в руки, раскрыл для начала наугад и сразу уперся взглядом в подчеркнутый рукой Димыча фрагмент. Это было из «Книги Иова», и стих, сопровождаемый чернильным отчерком Димыча, гласил: «Ибо ужасное, чего я ужасался, то и постигло меня; и чего я боялся, то и пришло ко мне». Птиц перечитал его снова и вдруг словно бы проснулся. И тут же понял, что порог, который он обнаружил недавно, только что им преодолен.
Птиц увидел свою жизнь, точно рентгеновский снимок собственных легких, — словно бы со стороны и оттого будто бы серьезней, глубже, отчетливей.
Вот тогда-то он и понял, что у него всегда был враг. И открытие это было еще более пронзительным потому, что врага этого Птиц знал и раньше. Враг этот всю жизнь шел за ним — даже не крался, как это пристало врагу и шпиону, — а именно шел, спокойно и уверенно, бок о бок, да еще и в ногу. И постоянно портил эту жизнь Птица, гадил в нее, всячески вредительствовал и, в конце концов, отнял всех его горячо любимых людей — безжалостно и одним махом, как не всегда поступает даже обычный враг и шпион.
Страх. Подлая вражина. Чудовище из бабушкиного сундука, никогда не выходившее из своего логова открыто, как поступал тот же сказочный дракон, появляясь из пещеры на призыв рыцаря к поединку. Все, чего больше всего боялся Птиц, всегда с ним происходило. От боязни чем-нибудь заболеть и потери Евы до всевозможных мелочей. И мелочи эти ошеломленный Птиц, сидя в своей комнате и отложив в сторону журналы, принялся вспоминать.
Он вспомнил, как в далеком теперь детстве, еще сидя в школе за партой рядом с Димычем, он всегда жутко боялся, что его вызовет к доске грубая и необъятная химичка именно в тот момент, когда он ни капли не знал из того, о чем она могла спросить. Он прекрасно помнил, как она вдруг прерывала свое монотонное и безыскусное повествование о каких-нибудь предельных углеводородах и произносила тоном, не предвещавшим ничего хорошего:
— И к доске пойдет...
Она неторопливо перемещалась к классному журналу и начинала сосредоточенно его изучать. Конечно, в журнале картина успеваемости всегда выглядела наглядней, и вполне вероятно, что именно Птица ей и следовало вызвать на этот раз, чтобы заклеймить двойкой и могучим тычком спустить с небольшого возвышения, называемого кафедрой. Однако сам Птиц мог назвать еще нескольких одноклассников, рядом с которыми он не выделялся так отчаянно своим незнанием, но жутко боялся, что вызовут именно его. В тишине, повисавшей под потолком, когда становилось различимо монотонное и неуверенное бормотание из соседнего класса «...ай хэв зэ модерн флэт ин зэ москоу сити...», Птиц замирал, боясь не только взглянуть на неженское лицо химички, но и просто шелохнуться. Сердце из груди перемещалось прямо в уши, надсадно бухая там, а ему так и чудилось, как химичка произносит именно его фамилию, как ножом разрезавшую слух. И через мгновение в точности так все и происходило.
Еще он вспомнил, как в том же детстве родители купили ему замечательную куртку — теплую и с особыми карманами для рук, — расположенными на груди. Это была не куртка, а какое-то чудо, и в ней Птиц ощущал себя то космонавтом, то полярником, и неизменно вызывал восхищение и зависть друзей. Он никогда не надевал ее в школу, так как в общей раздевалке ее легко могли бы украсть (что действительно порой происходило с чьими-то вещами). Он вообще избегал надевать ее в такие места, где необходимо было раздеваться — в поликлинику, в театр или бассейн, куда Птиц ходил по абонементу. Однажды вторая куртка, которую Птиц всегда надевал в подобные места, ничуть за нее не беспокоясь, оказалась постиранной мамой, и ему пришлось идти в бассейн в своем любимом чудо-скафандре. Домой он вернулся зареванный до непроизвольного икания и в потрепанной телогрейке, выданной ему взамен украденной куртки. Гардеробщик, тщедушный мужичонка в синем халате, которому Птиц после плавания протянул номерок, растерянно вернулся с пустыми руками, сжимая в пальцах несчастный номерок: куртки на крючке не оказалось. Гардеробщик клялся, что «не было еще случая», рядом что-то соболезнующим тоном вещал какой-то официальный дяденька в костюме и очках, а Птиц сквозь пелену слез тупо разглядывал табличку на стене, где было скучными буквами выведено:
«За деньги и ценные вещи, сданные в гардероб, администрация ответственности не несет».
Птиц вспомнил с десяток подобных историй, четко укладывающихся в эту жуткую схему, — сильная боязнь чего-нибудь и свершение этого на самом деле. Всю жизнь он ходил как арестант под прицелом часового с вышки, и ложившиеся рядом пули не давали ему идти туда, куда ему хотелось. И он еще, как в насмешку, работал на фирму, живущую за счет страха других людей. «Страховой агент». Птиц вздрогнул — это звучало сродни какому-нибудь «частному осведомителю». Стукач. Доносчик. Шпик.
Птиц почувствовал накатывающую волну безысходного пессимизма и понял, что если это произойдет, то затянет его надолго. Он кинулся на кухню, достал из холодильника бутылку водки и, не давая себе опомниться, вылил в раковину. Затем, лихорадочно вспоминая, где что спрятано еще, стал таскать в мойку все запасы, которые имелись в квартире. По кухне пополз обещающий забвение тяжелый спиртовой дух. Птиц торопливо включил воду, чтобы поскорее смыть пойло в канализацию. Сложив пустые бутылки в пакет, он выволок его в прихожую и поставил у двери. Что делать дальше, он не знал, а тоска уже вплывала в него тупой и ржавой баржей и давила своим плоским брюхом на сердце. Стоя в темной прихожей, он ощутил себя загнанным в тупик зверем. Нет, нельзя... Меня загоняют, подумал он. Меня, словно волка, гонят на притаившиеся где-то двустволки. Нельзя!
Задыхаясь, он рванулся и треснул кулаком по выключателю. В прихожей зажегся свет, и Птиц увидел свое отражение в большом зеркале, висящем на стене.
Перед ним стоял растрепанный и растерянный человек, в глазах которого жил страх.
— Вот ты где, с-сука!.. — выдохнул Птиц и, подойдя ближе к зеркалу, всмотрелся в черные точки зрачков.
— Подонок... Ты отнял у меня все... Родителей, друга, любимую... Ты!!! — закричал он, забрызгав стекло слюной. — Ненавижу!
Ему вдруг почудилось, что он близок к помешательству. Он закрыл глаза и принялся глубоко и медленно дышать. Муть, только что кружившаяся в голове, понемногу улеглась. Птиц открыл глаза и вновь вперился в собственные зрачки.
— Так вот чего ты добиваешься, — медленно произнес он, стараясь, чтобы голос не дрожал. Он облизал пересохшие губы и твердо произнес: — Не возьмешь, гадина.
Его охватила бешеная решимость выстоять во что бы то ни стало. Он вдруг успокоился настолько, что нашел в себе силы улыбнуться — и сделал это. Лицо в зеркале изобразило какую-то ритуальную маску — жуткую и одновременно жалкую своей ненатуральностью.
— Боишься? — спросил Птиц у маски.
Его враг был рядом. Его страх стоял прямо перед ним, по-прежнему стараясь выглядеть безобидно и по-дружески. Птиц успокоился окончательно, и тогда ритуальную маску прорезала настоящая улыбка, возвращая лицу знакомое выражение.
— Не уйдешь, — спокойно и негромко сказал своему отражению Птиц. Он чувствовал силу. Странную и огромную. Он вдруг понял, что может все. У него словно выросли крылья. Он обрел ясность. Он наконец выследил своего врага. И тот порог, который он перешагнул, не был более порогом с открывшейся за ним дорогой. Там зияла пропасть, но и падать в эту пропасть он более намерен не был.
Птиц сходил в комнату и вернулся с шариковой ручкой. Стараясь как-то закрепить свою первую победу, он на обоях рядом с зеркалом крупно вывел: «Я НЕ БОЮСЬ».
— Я тебя уничтожу, — пообещал он собственному отражению и вдруг понял, как нелепо выглядит. Если бы его кто-нибудь увидел сейчас, непременно принял бы за сумасшедшего. Это рассмешило Птица, и он, хохоча, вернулся в комнату. Он стоял посреди разбросанных по полу книг, журналов и тетрадей Димыча и смеялся. И понимал, что если бы не этот спонтанный, мало на чем основанный нервный смех, то он бы, скорее всего, плакал. Даже наверняка. И поэтому Птиц хохотал и, не желая останавливаться, твердил сквозь этот смех, словно заклинание: