Журнал «Искатель» – Искатель, 2012 № 12 (страница 25)

После полутора лет совместной борьбы друг с другом на полигоне семейного очага возникли какие ни есть сооружения, напоминавшие по виду шикарные небоскребы, а на поверку представлявшие собой долговременные огневые точки, укрытия и склады боеприпасов. Впрочем, еще через два года ситуация упростилась, блиндажи превратились в погреба, минные поля заколосились хлебами — словом, жизнь наладилась. Птиц начал толстеть, перестал стесняться ходить по дому в мятых семейных трусах и оставлять носки недельной давности на видном месте. Жена не брезговала старой растянутой майкой в виде ночнушки, носимой также и днем вместо халата, с интересом опробовала вечерние маски для лица и перестала пускать воду в ванной, совмещенной с туалетом, чтобы замаскировать естественное журчание. Они притерлись друг к другу, у них наладились отношения, а ссоры стали чем-то из ряда вон выходящим. Былая любовь не потускнела, а дикая страсть перед соитием уступила место грамотным и упорядоченным действиям, похожим на ритуал в армейском подразделении после команды «отбой». Птиц четыре раза в год посвящал ей стихи: надень святого Валентина, на Восьмое марта, в день рождения и на годовщину свадьбы; она баловала его тортиками собственного приготовления, вязала ему свитера, они ходили по улице под руку, и все вокруг считали их идеальной парой.

— Я счастливый человек, — сказал как-то Димычу Птиц.

— Это пройдет, — покачал головой Димыч.

— Может, и пройдет, — пожал плечами Птиц. — А пока это есть — нужно радоваться.

— Да я не об этом, — усмехнулся Димыч. — Ты еще не знаешь, что такое счастье. Но и это понятие весьма относительное и недолгое. А познав счастье, необходимо научиться жить без него. Вот это и есть самое трудное.

Эти слова были тогда бесконечно далеки от того, чтобы Птиц их осознал.

8

Продолжая работать на кладбище, Птиц подрабатывал тем, что писал рифмованные эпитафии для надгробий — его взял в долю знакомый, мастер по изготовлению скорбных памятников. Никогда не пробуя напечатать свои стихи в журналах, Птиц теперь регулярно «издавался», сопровождая дву- и четверостишиями имена тех, чья жизнь уместилась в черточке, стоящей между двумя датами.

Жизнь самого Птица устоялась. Они с женой обустраивали квартиру, заполняя ее пространство тем, что помягче, повместительнее и поудобнее — так, чтобы было «не хуже, чем у людей».

Жизнь вообще становилась много дороже смерти, и теперь работа Птица могильщиком могла бы позволить лишь скромно сводить концы с концами, если бы не зарплата жены, покрывавшая эти неприятности.

Как-то Птицу подвернулась возможность за очень небольшую сумму купить автомобиль (старенькую, но все еще бегавшую «шестерку»). Никогда не мечтавший об этом из-за боязни перед всей этой дорожной возней со светофорами, помехами справа и парковкой между сияющим «Мерседесом» и асфальтовым катком, Птиц задумался. Однако сумма была обратно пропорциональна величине соблазна, и Птиц в конце концов махнул рукой: была не была. Два с половиной месяца он занимался в автошколе, откатывая положенные часы на уроках вождения с потеющим инструктором, неизменно приговаривающим: «Не нужно так волноваться». В перерывах Птиц смотрел по телевизору пугающую передачу «Дорожный патруль» и не представлял, как он сможет ездить по этому жуткому городу один. Он благополучно сдал на права, получил пластиковую карточку с собственной нелепой физиономией и надписью «permis de conduire» и понял, что отступать некуда. Тут еще, как назло, сосед попросил довезти до дачи устаревшую домашнюю рухлядь, пообещав мешок картошки и деньги на бензин, и Птиц согласился. С прикрученным к багажнику на крыше старым диваном-клоповником Птиц, к своему удивлению, благополучно добрался до указанной дачи, получил мешок с оплатой и двинул обратно, уже веря, что родился еще один автолюбитель. На выезде с кольцевой дороги ему в бок въехал какой-то пьяный кретин на «Газели». Птиц не получил ни царапины, в отличие от своей «шестерки», которая превратилась в нечто не подлежащее восстановлению. Решив, что счастливо отделался, Птиц из пассивного пешехода превратился в убежденного.

9

Стихи он теперь писал редко — хорошо, если д год набиралось с десяток, из которых четыре были посвящены жене. Она работала в частной адвокатской конторе и как-то притащила оттуда старенькую списанную пишущую машинку, наследие советских времен. Птиц был в восторге. Он с азартом занялся переборкой своего архива и с чувством, близким к оргазму, перепечатывал стихи.

Как-то он похвастался перед Димычем, притащив ему толстый скоросшиватель с подборкой избранных стихов. Димыч с усмешкой полистал сей труд, не особенно напрягая свое невеликое зрение, и сказал:

— Мастурбацией занимаешься.

— Почему это?! — возмутился Птиц. — Мне что же, и оформить их как полагается нельзя?

— Полагается? — едко переспросил Димыч. — Кем полагается? Куда полагается? Пока я только вижу, что ты на них сам положил. С прибором. Так, кажется, полагается говорить?

Птиц хотел было поругаться, но ему расхотелось, и он только вздохнул:

— Ну не пишется мне. Ясно?

Димыч ехидно покивал:

— Ага. Исписался, понимаю. Все карандаши стесал, словно зубы. Ну-ну.

— Написал бы что-нибудь сам, тогда и критиковать брался, — неохотно огрызнулся Птиц.

— Главный упрек в сторону критиков всегда звучал одинаково: сами, мол, не пишут, но отлично знают, как это делать. А может, они потому и знают, что не пишут. Быть профессиональным читателем тоже непросто. А насчет того, что ты исписался... — Димыч развел руками. — Тут нахрапом действительно не возьмешь. Поэт не писатель. Если у него «не идет», значит, в душе у него что-то перегорело. В приемнике тоже — вон сколько деталей. Вышла из строя одна — и все, тишина...

10

К кладбищу, где работал Птиц, примыкал небольшой парк, вернее, остаток от леса. С одной стороны его догрызал город, а с другой въедалось кладбище, проникая, так сказать, изнутри. С каждым годом парк-лесок уменьшался в размерах, но в нем все еще пели по весне соловьи и стояли вдоль тропинок, еще не залитых асфальтом, самодельные скамьи, сработанные руками живущих неподалеку обитателей многоэтажек, тоскующих по природе. Каждый раз, идя на работу или обратно, Птиц проходил через этот парк. Порой скамейки там были пусты, а порой на них кто-то сидел, словно пытаясь вспомнить что-то забытое.

Как-то раз, возвращаясь домой, Птиц заметил невдалеке от тропинки, на небольшом удобном пеньке девушку с книгой. Все скамейки вокруг были пусты, но она предпочла им пенек. На следующий день пенек снова был занят той же девушкой. Проходя мимо, Птиц замедлил шаги, разглядывая ее. Девушка подняла голову и взглянула на него. Их глаза встретились. Птиц смущенно улыбнулся, и она тоже улыбнулась в ответ, вновь погружаясь в книгу. «Ничего особенного», — по-мужски отметил про себя Птиц, идя своей дорогой. Через два дня он снова встретил на том же пеньке ту же девушку с книгой. Она снова подняла голову, и они снова обменялись улыбками. Назавтра они уже кивнули друг другу, словно старые знакомые. Тогда же Птиц свернул с дорожки и подошел к ней.

— Вы не заблудились? — спросил он.

Она закрыла книгу и улыбнулась:

— Я скорее заблужусь в центре города.

У них над головой запел соловей.

— Птички читать не мешают? — спросил Птиц.

Она озорно сверкнула глазами:

— На это способны только люди.

— Извините, — смутился Птиц.

Она рассмеялась:

— Я не о вас. Кладбище — хорошее место. Только тут и можно почувствовать себя по-настоящему живой.

— А что вы читаете?

Вместо ответа девушка заглянула в книгу, пролистала несколько страниц, нашла нужное место и прочла вслух:

— Что ты делаешь, птичка, на черной ветке, оглядываясь тревожно? Хочешь сказать, что рогатки метки, но жизнь возможна?

Это был Бродский, и еще это была проверка. Птиц не дрогнул:

— Ах нет, когда целятся из рогатки, я не теряюсь. Гораздо страшнее твои догадки; на них я и озираюсь.

Она удивилась, но не показала этого и продолжила:

— Боюсь, тебя привлекает клетка, и даже не золотая. Но лучше петь сидя на ветке; редко поют, летая. — Неправда! Меня привлекает вечность. Я с ней знакома. Ее первый признак — бесчеловечность.

— И здесь я — дома, — закончил стихотворение Птиц и понял, что тонет в глазах незнакомки. И сейчас же, в тон коленцам соловья, подчиняясь неведомому импульсу, он прочитал одно из своих стихотворений — давних и любимых. В глазах девушки заметались искры интереса, и, когда он закончил, она спросила:

— Никогда не слышала. Кто это написал?

Соловей внезапно смолк, и в тишине Птиц выдохнул:

— Я.

Так встретились, как и полагается встретиться Двоим, — Он и Она.

11

Ее звали Ева, и ей привычнее было ходить по облакам, нежели по земле. У нее был муж, кадровый военный, с которым она уже три года моталась по гарнизонам Руси и оказалась в стольной Москве, по сути, случайно и потому, видимо, ненадолго. Еще у нее была профессия преподавателя биологии, но из-за постоянных переездов в школах она работала урывками, всюду была новенькой и потому чужой и профессию свою невзлюбила, оставаясь по-прежнему верна лишь биологии.

Биология помогала ей удивляться этому миру не только снаружи, но и изнутри, постигать непостижимое и потому — через логику и анализ — подойти к мысли, что все живое возникло неслучайно. Она пыталась осознать механизм чуда, когда из од-ной-единственной клетки получается самый настоящий человек и тонула в неведомом. Она прикладывала ладонь к собственному животу и, прислушиваясь к себе, безмерно удивлялась, что она сама является микрокосмом, способным это чудо произвести.