Журнал «Искатель» – Искатель, 2008 № 08 (страница 44)
Был короткий фронтовой роман — ее вскоре ранило, потом письма, письма; правда, связующая ниточка быстро оборвалась — его ранило. Была она худенькая, гибкая, с коротко подстриженными пепельными волосами и васильковыми глазами на смуглом лице; правую бровь, изгибая, пересекал давний шрам. Сейчас шрам почти не виден, кажется просто морщинкой, приподнимающей слегка бровь. Он узнал ее, и уже не замечалась седина в волосах, грузность фигуры. Убралась лупа времени: морщины расплылись, исчезли с лица, кожа под глазами натянулась, и на висках просвечивали легкой голубизной нежные жилки — Зиночка, та, военных лет, легкая, молодая, стояла перед ним, и сердце екнуло и сжалось, и рука уже тянулась к ее руке.
— А такое имя, как Сергей Васильевич Суворов для вас ничего не значит?
Не в силах говорить, он лишь молча кивнул, а она так и подалась к нему:
— Дорогой мой мальчик, я имею право так к вам обращаться, ваш дед тогда, в войну, был такой же молодой и красивый, как вы сейчас, — вы так похожи на него. Я воевала с ним; дайте я вас расцелую. — И она привлекла его к себе, обняла и поцеловала в лоб, поглаживая по голове, как маленького. От нее пахло какой-то едкой мазью, дешевыми духами и еще чем-то домашним, не свежим. И этот материнский поцелуй, а главное, этот запах отрезвили Сергея, все стало на место — постаревшая, погрузневшая его боевая подруга стояла перед ним.
— Как он? Жив, здоров? — между тем тормошила она его.
— Он умер почти сразу после войны, — наконец выдавил из себя Сергей.
Ее глаза скорбно притухли, плечи дрогнули и опустились.
— Он был такой молодой, чистый мальчик. Сколько горя принесла эта война...
— Бабуля, я тебя потеряла. — Рядом с Дроздовой стояла молодая девушка с такими же сапфировыми глазами.
— С его дедом мы воевали когда-то, а это моя внучка, — представила она молодых людей друг другу, — познакомьтесь.
Сергей кивнул, а затем, не в силах видеть то, что сделало время с его военной любовью, круто повернувшись, пошел прочь, оставив в растерянности двух изумленно смотрящих ему вслед женщин: молодую и старую, которой он всего несколько лет тому назад в его жизни писал страстные письма. Голова прошла, и боль в груди наконец утихла. Теперь он знал, что ему делать.
Он шел от станции к поселку не через лес, а обычной дорогой вдоль реки. Вечер был неожиданно теплым; на темнеющем, чистом от облаков небе стали проступать, как весенние веснушки на лице юной девушки, слабые, дрожащие огни звезд. Было очень тихо, и вдруг при полном безветрии Сергея накрыла волна теплого влажного воздуха, обволокла, заласкала лицо и шею, а затем покатила дальше — и опять полный штиль, а через несколько минут, неизвестно откуда, новая теплая волна, которая тут же уплыла, растаяла в вечернем сумраке. Сергей машинально продолжал идти, погружаясь и выныривая из этих воздушных волн, и в нем нарастало ощущение предвкушения чего-то очень важного и неожиданного, что вот-вот должно было случиться. Внезапно воздушные качели прекратились. Показался поселок. С этой стороны новомодные каменные дома не лезли нахально в глаза, а виднелись лишь заборы и еще безлистная крона деревьев. Когда он миновал последний изгиб дороги, пришла новая запоздалая волна, и деревья и огни размылись, задрожали, и стало казаться, что поселок стоит на дне водоема и толща воды двоит его изображение.
Их дом изумрудно светился окнами и выглядел таким уютным. На террасе молодежь вместе с Петром Борисовичем смотрела громко верещащий телевизор — там, как всегда, что-то стреляло и орало; в маленькой комнатке, оборудованной под кухню, бабушка Катя, мать Петра Борисовича, гремела посудой. В гостиной светился алым цветом торшер под красным абажуром и Татьяна Сергеевна читала стихи.
— А теперь, Танюша, мамино любимое, — услышал Сергей голос сестры.
Сколько раз Сергей слышал, как читала мама эти завораживающие строки. Потом была война, и волшебная история любви на берегу лазурного моря выветрилась, забылась, ушла в подсознание, как те полузабытые мелодии, слышимые в детстве, как запахи родного дома, что живут в нас где-то в самой глубине памяти и неожиданно всплывают, стоит лишь каким-то штрихом, деталью напомнить о них. Вот и сейчас Сергею привиделась мать, еще молодая, мечтательная, сидящая вот так же, как сидит ее дочь, у дачного окна, распахнутого в расцветающую сирень, и читает поэму. Но сейчас ему было не до стихов. Стараясь не шуметь, он поднялся к себе наверх.
Этот дом стал укрытием от людского любопытства. Зимой почти все выходные он проводил здесь. Лидия Васильевна поощряла его поездки за город, понимая, что для брата лучшее лекарство отдаление от людей, а потом — польза: дом не успевал остывать между наездами, был теплым и обжитым, если вдруг молодежь выбиралась покататься на лыжах или они с Петром Борисовичем приезжали передохнуть в тишине от хлопотливой московской жизни. Поселок многолюдный, шумный, с припаркованными, как правило, двумя или тремя машинами на каждом участке, с кучами бытового мусора на окраинах — Сергей никак не мог понять, как живущие в двух-, а то и трехэтажных особняках не видят, не реагируют на это безобразие за воротами их дач, — зимой, когда снег прикрывал отбросы жизнедеятельности современных дачников, казался знакомым, из детства. Сергей гулял, думал, много читал, особенно о войне, только теперь начиная по-настоящему осознавать всю грандиозность событий, участником которых он был. Здесь, в этом доме, он хранил свои старые документы, медали; тут же висел отцовский костюм, в котором он в тот день ушел с московской квартиры. Иногда, по приезде на дачу, он надевал старый пиджак, и ему казалось, что это помогает оживить далекое прошлое, грезилось, что в соседней комнате о чем-то говорят отец и мать, даже, как в день его возвращения, слышался запах отцовского одеколона.
Сейчас он снова наденет серый костюм, заберет свой фибровый чемоданчик, вон он стоит под кроватью, и уйдет с этой набитой людьми и техникой дачи, из этого суматошного, недоброго сегодняшнего мира, уйдет, чтобы попытаться сделать обратный прыжок во времени — он давно уже обдумывал такую возможность. Вот его старенькие парусиновые туфли — Лида неоднократно пыталась их выбросить, но он не дал; его медали, орден так и остался на лацкане пиджака. Он попробует, почему не попробовать? Прошел ровно год, он прекрасно помнит то раздвоенное дерево. Может быть, как тогда, наползет туман и... Сегодняшний вечер так похож на тот: так же благолепен, та же горчинка в воздухе, такие же приглушенные светлым небом звезды, только вместо щекастой луны молоденький золотистый серпик месяца. Если не сегодня, может быть, завтра. Он будет ходить туда каждый вечер. Ну, вот он и готов. Сергей оглядел, как бы прощаясь, комнату, взял чемоданчик, шагнул к двери и лицом к лицу столкнулся с Лидией Васильевной. Ему показалось, что она уже давно стояла за неплотно прикрытой дверью, наблюдала за ним и, наверное, догадалась обо всем.
— Так вот что ты задумал! Но, Сережа, это же ненормально — тут нет никаких коридоров во времени: здесь никто никогда не пропадал и не появлялся, кроме тебя. Может быть, это был единственный случай, возможно, какое-то смещение, перекос времени и он больше не повторится. Ты будешь только терзаться, дорогой. Неужели тебе так невмоготу жить с нами?
— Пойми, Лидуша, человек должен жить в том временном отрезке, где родился и вырос. Во мне еще не отболела, не отпустила война, а вы давно уже все забыли.
— Неправда, не забыли. Просто прошло столько лет. Уже не только выросло, но и завяло поколение внуков, которое о войне знает лишь из книг. Это далекое прошлое, понимаешь. Славу богу, что этот кошмар не повторился за прошедшие годы.
— Дело даже не в том, что память об ушедших и настрадавшихся за годы войны померкла, — вы совсем другие. Меня давит, душит ритм, в котором вы живете. Мне непонятна бессмысленность вашей извечной суеты. Ради чего? Денег, комфорта? Куда делась человеческая доброта, сострадание? Прости, я, наверное, говорю банальности, и это не в обиду лично тебе. Все совсем просто: война, несмотря на всю свою безжалостность, свою чугунную, корежащую силу, где столько смертей и зла, учит как-то особенно ценить человеческую жизнь, жалеть живущих на земле, любить сильнее и преданнее.
— Сережа, поверь, мы такие же, как и вы, и если грянет беда, все быстро отлетит, вся эта шелуха. А потом люди должны жить лучше, иначе зачем все ваши муки. Конечно, этот сегодняшний вещизм, суета, Москва завалена бананами, вон, Витюшка вчера сказал, что они ему надоели, а мне во время войны обыкновенные витаминки, знаешь, такие маленькие горошинки, которые мама тайком приносила мне иногда из больницы, где работала, казались необыкновенной сладостью. Удивительно: живем в достатке, а людские пороки — жадность, стяжательство, холодность души — расцветают, как сорняки на грядках, и не изведешь их никак. А может быть, это особый знак: таков твой удел — принести в наш одеревеневший мир частицу духовного тепла, истинные, а не выморочные чувства, высветить осатаневшим в вечной суете и давке людям ценность обыкновенных человеческих радостей, напомнить о сострадании к ближнему. А что, может быть? И если такое предназначение, так зачем вставлять палку в колесо судьбы?..