Журнал «Искатель» – Искатель, 2008 № 06 (страница 35)
А вот когда он снова пришел в консульство, атмосфера общения оказалась столь теплой и семейной, что его даже угостили чашечкой кофе!
И какой-то очень обаятельный чиновник сообщил ему, что российский консул в Марокко лично посетил его двоюродного дядю в Маракеше! И передал не только приветы от страдающего под гнетом тель-авивских ястребов племянника, но и буханку московского хлеба с баночкой красной икры.
— Какому маракешскому дяде? — искренно удивился Мотя.
— А такому! — ответил обаятельный чиновник и рассказал, что дело Моти рассмотрено весьма внимательно и, естественно, его генеалогия была проверена («До седьмого колена», — ухмыльнулся чиновник), прежде чем было принято решение дать ему визу в Россию.
— Но я не знаю ни про какого дядю в Марокко! — повторил Мотя.
— Это неважно, — улыбнулся обаятельный чиновник. — Главное, что мы о нем знаем... Наши люди его разыскали, нашли с ним общий язык («не арабский», — улыбнулся чиновник), и теперь мы готовы будем принять его с хлебом и солью, если он захочет навестить вас в вашей новой московской квартире.
— Где?! — не сдержал удивления Мотя.
— А на Осеннем бульваре, — спокойно сообщил чиновник. — Именно там Моссовет выделил жилье будущим молодоженам.
И добавил в заключение, уже вставая, и показывая этим, что прием окончен:
— Ключи от квартиры, где, как говорят у нас в России, в буфете на тарелочке с голубой каемочкой лежат деньги на первое время, вы получите в ЗАГСе в момент регистрации брака с Екатериной Масловой. Билет на самолет до Москвы — завтра, здесь. Зайдите часика в два, сразу после обеда...
У себя в номере Мотя, словно щенок, спущенный с поводка, прыгал, играл на какой-то свистульке и распевал песни.
Вдруг в дверь постучали. Когда Мотя ее открыл, на пороге стояла скромно, но очень изящно одетая китаянка. Потупив глаза, она молчала. «Губы ее нежнее роз, а уста ее слаще меда», — почему-то мелькнуло в голове у Моти.
При виде столь совершенного образца покорности и смирения, Мотя подумал, что, вероятно, своим шумом он помешал этой фее преуспеть в усвоении какой-нибудь копенгагенской трактовки квантовой механики, и она пришла просить его вести себя тише.
Раскаиваясь в собственной распущенности, Мотя тем не менее спросил, как зовут мисс и не откажется ли она поужинать вместе с ним?
Мисс Ли Кэни, как оказалось, вовсе не была в претензии к Моте за его шумливость, а поужинать не отказалась, поскольку действительно забыла о еде при подготовке вопросов студентам к завтрашнему зачету по теории вероятностей. Мотя воодушевился, сказав, что в этих вопросах он знает толк и сейчас же поможет ей!
Ужин заказали прямо в номер, и тут же присели на краешек кровати, чтобы рассмотреть распределение Стьюдента в контексте вероятностной гипотезы Менделя...
И как-то так получилось, что Мотя ее поцеловал и лег с нею рядом. А она, увидев, что он в силе к делу уже приступить и весь полон желанья, приподнявши его — ведь он лежал на боку, — ловко легла под него и навела его на ту дорогу, которую он до сих пор отыскивал...
Но тут зазвонил телефон! Мотя взял аппарат, и на дисплее увидел — этот звонок от Кати!
— Да, Катя!
— С тобой все в порядке?
— Конечно! А ты?
— Я в порядке, но очень боюсь за тебя!
— Не стоит, родная...
— Смотри! Консула слушай и дверь на запоре держи!
— Доркону привет!
— И тебе от него! И до встречи...
— До встречи, родная...
Мотя смутился, положил телефон и хотел было взяться за тетрадь, но мисс Ли Кэни, его удержавши, сказала: «Вот что еще нужно тебе, Мотя, узнать. Я ведь женщина с опытом, а Катя девица. Давай я тебя научу...»
Но Мотя только руками взмахнул и подальше отсел. И Ли Кэни грустно вздохнула, оправила юбку и ушла...
Если бы Мотя знал, от какой опасности его спас Катин звонок, он бы, наверно, совершил хадж в городок Баддек на острове Кейп Бретон у побережья Канады, где похоронен изобретатель телефона Александр Грехэм Белл!..
Глава VI. Катины страсти
Что же сильнее над нами: страсть или привычка? Или все сильные порывы, весь вихорь наших желаний и кипящих страстей — есть только следствие нашего яркого возраста и только по тому одному кажутся глубоки и сокрушительны?
После отъезда Моти в Америку, Катя продолжала и «пасти своих барашков» в гимназии, загружая в их головы непонятную латынь — «морулы, бластулы, гастулы», и водить туристические группы, рассказывая любопытствующим об образцах окаменевшего леса в этнографическом музее. Насыщенный трудовой день приносил усталость, но это ей сейчас и было нужно — оставшись без Моти, она не знала, чем заполнить время ожидания, когда ее не поглощала работа. Всех мужчин избегала она — и среди окружающих людей, и среди музейных богов, любя свою девичью жизнь.
А по вечерам она занималась с Камо. Он уже освоил классический курс гимназии по литературе и бился с собой за то, чтобы освоить и физику. Она давалась ему труднее, да и Катя немногим могла помочь — она сама знала физику плохо. Но Камо нашел выход — он садился рядом с Катей у монитора, и Катя искала разные образовательные сайты в Интернете или ставила какой-нибудь диск с анимационными обучающими программами.
И только ночью, лежа с открытыми глазами, вспоминала она даже не самого Мотю, а тот поцелуй, который она ему подарила у Доркона. Сладко тогда становилось душе, и хотелось мгновение это продлить, а тут дрема туманила разум и кто-то другой, не Мотя уже, властно ее обнимал, иные уже приносили подарки, иные ж много богатых даров обещали...
И еще грезились ей какие-то городские картины — солнце грело, трава, оживая, росла и зеленела везде, где только не соскребли ее, не только на газонах бульваров, но и между плитами камней, и березы, тополи, черемуха распускали свои клейкие и пахучие листья, липы надували лопавшиеся почки; галки, воробьи и голуби по-весеннему радостно готовили уже гнезда, и мухи жужжали у стен, пригретые солнцем...
И саму себя она видела — в ярко-желтом шелковом платье с черной бархатной отделкой. Что было дальше — она не помнила, ибо сон, когда он овладевал ею, бывал глубоким и долгим, и вырывал ее из сладкого забытья только пронзительный, как свист бормашины, писк будильника, или ощущение настойчивой ласки теплого и шершавого языка Камо, лизавшего ее руку, случайно свесившуюся с края кровати.
Так начинался ее очередной день, и так продолжалось вот уже много недель. Только иногда, по воскресеньям, если собиралась достаточная по численности группа желающих, Катя уезжала с ними в экскурсию на западное побережье, в Сигри, через старинный монастырь в Лимоносе и горную пустыню с «окаменевшим лесом».
Очень любил такие поездки Камо, который своим возбужденным повизгиванием всегда поддерживал предложение слегка отклониться от маршрута и заехать на пляжи в Эресе. Хотя купаться, вслед за Камо, уже рисковали немногие, все-таки осень даже на Лесбосе — осень, но довольны в результате оказывались все — и те, кто смывал с себя дорожную пыль в мелких и все еще теплых лагунах, и те, кто так и не решившись войти в зеркальную лазурную гладь залива, с удовольствием рассматривал развалины раннехристианских базилик V века.
Несколько докучали Кате настойчивые ухаживания Доркона, который не упускал случая заехать в гимназию для очередных «методических консультаций» и регулярно приглашал Катю «поужинать» вместе с ним — то под предлогом какого-то местного праздника, то проявляя удивительную осведомленность о государственных праздниках России, а то и «просто так», связывая свое желание с тем, что «сегодня совершенно чудесная погода...».
Катя почти всегда отказывалась, ссылаясь на усталость или необходимость подготовки к урокам. О своих занятиях с Камо она не рассказывала никому. И вообще, Камо считался обыкновенным домашним псом, который вытащил свой «счастливый собачий билет», обретя такую хозяйку, как Катя.
До конца стажировки оставалось совсем немного, Доркон все более грустнел, а Катя — томилась ожиданием отъезда. И вдруг однажды вечером, когда она, в преддверии скорого расставания, не смогла отказать Доркону и все-таки приняла его приглашение, раздался звонок от Моти, и Катя узнала о случившейся с ним беде.
В это время они с Дорконом сидели в уютном ресторанчике в небольшой рощице, или, точнее, засаженном деревьями самом большом митиленском сквере, расположенном недалеко от порта. Посадки были очень продуманы. Создатели рощи использовали все три естественные разновидности деревьев — огромные, средние и маленькие. Посаженные одновременно лет тридцать тому назад, они образовали удивительный ансамбль.
Огромные стволы, словно колонны, поддерживающие купол небес, окружали широкие стеклянные окна ресторанных залов, совсем не заслоняя вида. Потом взор проникал сквозь поясок из сосен средних размеров, а замыкал перспективу живой частокол совсем низкорослых деревьев с пышными кронами, а все место вокруг него заросло диким акантом, шиповником, можжевельником, чертополохом и низкою ежевикою.
Получалась очень контрастная перспектива, создававшая впечатление большой рощи, подобной той, что раскинулась у подножья старинной византийской крепости на холме, который хорошо был виден напротив, через портовый залив.