Журнал «Искатель» – Искатель, 2008 № 06 (страница 21)
В частности, Филагрий Иванович Павлов упоминает одно занятное семейное предание. Думаю, что, как литератора, оно-тебя непременно заинтересует. Однако дай мне пару минут отдохнуть, а то у меня во рту пересохло, — прервал себя рассказчик. — Нет, пива мне не надо. Водички налейте холодненькой.
Глава 14
Проклятый барин
«— И эта гистория действительно достоверная? — спросил Савва Трофимович.
— Не подверженная ни малейшему сомнению, — отвечал путешественник, — я слышал ее от самого генерала, который только что оправился от белой горячки».
Промочив горло, Костромиров продолжил:
— Достойный Филагрий Иванович пишет о некоем наследственном проклятии, якобы тяготеющем над их родом. Будто бы из-за этого самого проклятья в каждом втором поколении Павловых старший наследник непременно лишался разума и заканчивал свои дни в желтом доме. Виновником сего несчастия наш мемуарист считал одного из своих предков, навлекшего беду на последующее потомство собственным безбожием и жестокосердием. Вкратце его рассказ сводится к следующему.
С тысяча семьсот семьдесят третьего по тысяча восемьсот девятнадцатый годы, то есть без малого полвека, владетелем сих мест и безраздельным властелином здешних крестьян являлся ногинский помещик Лев Аркадьевич Павлов, отставной секунд-майор. По воспоминаниям его правнука, это был человек нрава крутого, сурового, даже злобного, не привыкший отказывать себе ни в каких прихотях, а, кроме того, отличавшийся изрядным сластолюбием. Во всяком случае, при живой супруге он ухитрялся содержать до десятка конкубин, которым был отведен целый флигель его барского дома в Ногино. Конечно, гарем его состоял по большей части из дворовых девок, но около тысяча восьмисотого года очередной жертвой его страсти стала дочь здешнего священника — именем Лизавета (фамилию ее Филагрий Иванович не упоминает), которую старый сатир, вопреки воле родителей, силком умыкнул из дому и почтил званием своей любовницы.
И хотя Льву Аркадьевичу стукнуло к тому времени шестьдесят годков, он умудрился обрюхатить несчастную девицу, и в положенный срок та родила ему двойню — мальчика и девочку.
К сожалению, как их звали, Филагрию Павлову было неизвестно. Во всяком случае, в его записках сведений о том нет, но, забегая вперед, скажу, что порывшись в документах, я обнаружил метрическую запись о том, что в ноябре тысяча восемьсот первого года в сельце Ногино некая вдова Лизавета Храмова произвела на свет сына Савву и дочь Анфису, записанных под фамилией Богдановых.
Тут, друзья мои, мне придется сделать небольшое морфолого-семантическое отступление, — сообщил Костромиров, поднимаясь из-за стола и с наслаждением потягиваясь. — Но прежде я, с вашего позволения, ненадолго отлучусь, ибо мне необходимо проветриться или, как сказано в китайской «Книге перемен», восстановить равновесие и целостность мироздания, вернув животворящей природе то, что ты у нее на время позаимствовал.
Возвратясь через две минуты, Игоревич с удовлетворением констатировал, что теперь «цюань шэн» восстановлено и, попросив Татьяну приготовить ему зеленого чаю, продолжил:
— Итак, я хотел пояснить, как я пришел к выводу о том, что в упомянутых мной документах и в записках Филагрия Ивановича речь идет об одних и тех же людях — поповской дочери Лизавете и ее детях от старика Павлова.
Это довольно просто. Во-первых, тот факт, что Лизавета — дочь священника, со всей очевидностью явствует из ее фамилии — Храмова. Дело в том, что православное духовенство в России было единственным сословием, систематически вводившим в употребление искусственные фамилии. У всех прочих сословий и социальных групп фамилии сформировались в результате естественного исторического процесса, в котором, по большей части, личные крестильные имена или отчества индивидуумов постепенно трансформировались в наследственные прозвища. Ну, или в более редких случаях фамилии возникали от профессий (например, «Скорняков») и географических названий, как у тебя, Резанин. Последнее, кстати, более всего характерно для старинного дворянства. Бывали, конечно, и исключения. Например, в тысяча семьсот двадцать пятом году бывшему кучеру государя императора Петра Алексеевича — Андреяну было пожаловано дворянство, и в этой связи присвоена фамилия Вожжинский (как вы понимаете, от слова «вожжи»).
Что же касается духовенства, то в восемнадцатом — девятнадцатом веках во всех духовных училищах России широко применялась практика присвоения ученикам выдуманных фамилий, зачастую как-то связанных с религией и церковью (всякие там
Так вот, в этой связи происхождение фамилии «Храмовых», я думаю, очевидно.
Во-вторых, «Богдановы» — тоже фамилия искусственная. Чтоб вы знали, имя «Богдан» не использовалось как русское крестильное имя, хотя оно и есть не что иное, как перевод с греческого имени «Федор» или «Федот». Патроним «Богданов» («Богом данный») давался именно незаконнорожденным детям. То есть Савва и Анфиса были прижиты Лизаветой Храмовой вне брака. И тут вот еще какой нюанс: в метрике Лизавета поименована вдовой, а вдовами в документах того времени называли не только лишившихся законного мужа, но и тех, у кого появлялись на свет такие вот «богоданные» дети.
Таким образом, как видите, мне удалось установить достоверность приводимых нашим мемуаристом сведений о шалостях его не слишком почтенного предка.
Но продолжу о наследственном проклятии рода Павловых.
Филагрий Иванович пишет далее, что прадед его, неожиданно не на шутку прикипел душой к новой пассии, так что вскоре, ко всеобщему удивлению, разогнал весь свой обширный гарем, а Лизавету поселил уже не во флигеле, а в собственных покоях, одел как барыню и даже соседям-помещикам без всякого смущения наносил совместные с нею визиты. Благо, законная супруга его вскоре преставилась, «нечаянно» покушав какой-то отравы.
Шли годы, старик стал подумывать уже и о женитьбе, и об устройстве прижитых им с Храмовой детей, как вдруг разразилась гроза: верный холоп его, Архипка Прохоров, донес барину об измене, поведав тому, будто спуталась Лизавета с родным сыном Льва Аркадьевича от покойной супруги — Василием Львовичем! Старик вначале не поверил своему рабу, отнесясь к словам его, как к навету, но, получив неопровержимые доказательства преступной связи, впал в неописуемую ярость и дал полную волю своей природной свирепости: Лизавета была отправлена на съезжую, бита кнутом, а после заточена в холодный погреб; с собственными же своими незаконными отпрысками злодей управился еще круче, противно всем правилам записав сына в рекруты, а дочь насильно выдав замуж за крепостного — того самого Архипия Прохорова!
Результаты зверств сего уездного Гелиогабала были трагичны. Несчастная Лизавета Храмова, каким-то образом бежав из своего узилища, бросилась в омут и утопилась, а через недолгое время сын самодура — Василий, узнав о том, повредился рассудком.
Однако, по словам нашего мемуариста, расплата настигла и самого злодея. Отец Лизаветы — приходской священник апухтинского храма Успения Пресвятой Богородицы, не найдя на него управы у властей предержащих, будто бы принародно предал старого барина анафеме, обрекая его на смерть без покаяния, и, заодно, проклял всех его потомков, призвав Господа «сокрушить разум их».
Конечно, о том было доложено архиерею, священник лишился прихода и был сослан в дальний монастырь, но тем же летом Лев Аркадьевич Павлов утоп в пруду, а безумие стало косить его наследников с необыкновенной регулярностью.
Впрочем, признаюсь, о гибели своего прадеда Филагрий Иванович рассказывает довольно неправдоподобные, на мой взгляд, вещи, тем самым заставляя усомниться и в достоверности описанных им предшествующих событий: по его словам, старик едва ли не стал жертвой некоего апокалиптического Зверя!
Якобы все тот же дворовый человек Архипка, сыгравший столь зловещую роль во всей этой истории, незадолго до собственной смерти в тысяча восемьсот пятьдесят девятом году, поведал автору о случившемся летом девятнадцатого года и перед святыми образами побожился в правдивости своих слов.
По его свидетельству, старый барин, несмотря на преклонные уже лета, не изменял похвальной привычке к физическому моциону и ежевечерне, до поздней осени, даже в холод и непогоду, по нескольку раз переплывал из конца в конец обширный парковый пруд.
И вот как-то, когда во время очередного заплыва своего хозяина Архипий Прохоров дожидался его на берегу с сухой одеждой и благовонными маслами для умащения тела, он стал очевидцем престранного и жуткого зрелища. Едва доплыв до середины пруда, барин неожиданно пронзительно закричал и ушел с головой под воду, затем, столь же внезапно появился из-под воды совершенно в другой стороне пруда и, не переставая громко вопить, невероятно быстро помчался по водной глади к берегу, при том, что руки его в это время были воздеты вверх и он отчаянно размахивал ими, будто пытаясь взлететь! Оказавшись почти у самого берега, он успел крикнуть Архипу страшным голосом: «Руку! Руку дай, хамово отродье!» и немедленно вновь исчез будто в водовороте. Так повторялось несколько раз, причем старик внезапно выныривал то в одном, то в другом месте пруда, словно неведомая сила таскала его под водой с нечеловеческой скоростью. Наконец, он последний раз показался в центральной, самой глубокой части водоема, хрипло выругался и уже навсегда погрузился в пучину.