Журнал «Искатель» – Искатель, 2008 № 04 (страница 16)

— А раньше не могла? Мне же в Дубровок надо позвонить, ребят надо собрать и еще до твоего Теплого Стана... Значит так, Галюнчик, тяни время. Там рядом парк, почти лес. Гуляй с ним и тяни время. Часа два мне надо.

Возникла короткая пауза... Утром прошел хороший дождь, и Галина представила, как будет два часа таскать толстяка по дорожкам и при этом еще выполнять пункт номер четыре, требовавший не болтать лишнего. А что такое это «лишнее»? В таком случае легче молчать вообще. Так вот ходить по мокрому лесу и молчать... Галя всхлипнула пару раз. Сначала тихо для себя. Потом погромче для Лившица.

— Не смогу я, Илья Борисович.

— А ты смоги. Постарайся как-нибудь.

— Молчать я два часа не смогу.

— Так не надо молчать, Галенька. Не надо... Ты ему песни пой. Станцуй. Соблазни его, в конце концов.

— Старый он для меня. Да и грязно сейчас в лесу.

— Ну, ты, Галя, даешь! Я же не предлагаю тебе на спину ложиться. Насчет «соблазни» это я так сказал, в переносном смысле... Но держи его как хочешь! Хоть к дереву привяжи... Все! Время пошло. Будь на связи. Сотовый из рук не выпускай.

Галя действительно уже опаздывала на свидание. Она бросилась к зеркалу и за одну минуту подкрасила брови-ресницы, мазнула помадой по губам и чесанула щеткой по волосам. Для толстяка сойдет!

В последний момент Галя вспомнила одно из указаний шефа. Она вспорхнула на табуретку и из верхнего ящика антресолей выудила моток шпагата с карандаш толщиной. На этикетке значилось: «Пять метров». Хватит!

Нельзя сказать, что Савенков не волновался, ожидая Галину. За свою жизнь он сотни раз назначал женщинам свидания и никогда не был спокоен. В молодые годы он волновался от предвкушения новых соблазнительных ощущений. Ожидая жену, нервничал, что она опоздает, перепутает время или место встречи. При деловых свиданиях тревожился только о результате. Он не любил проигрывать и суматошно просчитывал возможные варианты. Что выгодней: улыбаться или пугать, взывать к совести или откровенно покупать? С мужчинами деловые беседы строились проще. Сильный пол, как правило, и более логичен, и более предсказуем. Они четко знают, чего боятся, кого и за сколько готовы предать... Зато женщины эмоциональны и болтливы.

Галина сразу потащила Савенкова в глубину лесопарка. Он покорно месил грязь, воспринимая это как добрый знак. Похоже, она не хочет, чтоб их видели вместе, а значит, знает и готова выложить какую-то тайну.

Начало разговора было долгим и бессистемным. Обо всем и ни о чем. О погоде-природе, о конфетах-пряниках. И оба собеседника были довольны. Савенков считал, что изучает объект, выискивает слабые стороны, готовясь к наступлению. А Галина считала, что успешно тянет время.

О Жукове Савенков упомянул невзначай. Он спросил, отметили ли на фирме пятилетие гибели основателя.

— Хотели, Игорь Михайлович. Старожилы фирмы, ну, те, кто знал Макса, за неделю до этого шушукались. И все решили, что не стоит ничего отмечать.

— Почему так? Его не любили?

— Очень даже любили. Но суда-то не было. И никто нам не сказал, что Жуков не виноват. Мы соберемся, станем поминать, а этот вопрос будет висеть... И еще: тогда, пять лет назад, все это случилось после банкета. Теперь все и боятся совместных застолий.

— Да, я знаю о том банкете... А вы, Галя, тоже на нем были?

— Так я все организовала. Закупила все, стол накрыла.

— Жуков много пил в тот вечер?

— Совершенно не пил. Он же за рулем... Я так все в деталях помню. Особенно его глаза. Жуков жесткий начальник, а тут преобразился. Весь вечер на Катьку Старикову смотрел. И взгляд такой покорный, нежный, влюбленный... На меня так никто еще не смотрел.

— Екатерина сама с ним поехала или он ее долго уговаривал?

— Сама! Как кошка побежала к машине... Да я сама бы за такими глазами побежала.

— Да, ужасная история... И Максима жалко. И Катю жалко.

— А ее-то чего жалеть. Сама вляпалась. Этим телевизионщикам только сенсации нужны. И на кого, главное, компромат начала собирать. На депутата Думы! А сейчас он вообще губернатор...

Обычно фразу «прикусила язык» говорят в переносном смысле. Но Галина, на последних словах сообразив, что именно говорит лишнее, так быстро закрыла рот, что действительно прикусила язык.

Молчание затягивалось. Галина понимала, что надо как-то разрядить обстановку, увести мысли толстяка от ее последних слов. Пусть он забудет о том, что Катька Старикова готовила передачу про Афонина и наскребла нехилый компромат... Галина сама узнала об этом случайно. Давно замечено, что начальники привыкают к секретаршам и со временем считают их лицом неодушевленным. Вроде предмета мебели. Вроде шкафчика... И вот однажды Забровский и Лившиц беседовали при ней и о компромате на Афонина, и о несостоявшейся передаче, и о ненайденной кассете с почти готовым фильмом.

Больше молчать Галина не могла:

— Вот вы говорите, Игорь Михайлович, что жаль Катю. А я говорю: нечего ее жалеть. Жуков погиб, а она живет себе припеваючи.

— Как живет?!

— Хорошо живет... Так вы думали, что она погибла? Фигушки! Легкое ранение. Недельку отлежала — и к мужу под крыло. А через год становится вообще генеральшей. Только что не в Москве, а в Дубровске... Чего ее жалеть?

Галина опять сообразила, что, возможно, сболтнула лишнее... Нет, она же говорила Лившицу, что не сможет продержаться два часа... Рука машинально скользнула в сумку и уткнулась в моток шпагата. А впереди на дороге лежала березовая дубина. Не оглобля, не ветка, не палка, а именно дубина: с пивную бутылку толщиной, в пять бутылок длиной.

Поравнявшись с березовым колом, Галя игриво прощебетала:

— Я, Игорь Михайлович, отстану на минутку. Вы только не оборачивайтесь.

Савенков был не маленький мальчик. Он хорошо знал, что у женщин вдруг могут возникнуть проблемы. Или колготки надо подтянуть, или лифчик расстегнулся, или еще серьезней... На этом мысли Савенкова временно прервались. Дубина глухо ударила точно по лысине и с треском разломилась.

Он успел сделать два шага в сторону, успел прислониться спиной к осине и только потом начал сползать на землю...

Сознание возвращалось не сразу все, а по кусочкам, по фрагментикам. Сначала из темноты возник белый туман, на котором стали проявляться силуэты деревьев. Потом появились краски, звуки... Потом вспомнилась Галя, поправляющая колготки... «Ни черта она не поправляла! Она подняла оглоблю и огрела меня по лысине... Никогда не страдал по своим волосам. Но если б они были, мог бы и не потерять сознание... Дубиной по лысине! Это жестоко! Нельзя поворачиваться к женщинам спиной...»

Это были не слова Савенкова, а его мысли. Сказать это он не мог по двум причинам. Первое: некому. Второе: весь его рот занимала противная, пахнущая духами тряпка.

Попытка выпихнуть кляп языком не удалась... Он скосил глаза и увидел торчащий изо рта клочок ткани с характерным узорчиком... Захотелось выть от обиды.

Это был носовой платок коварной Галины. Мало того — гуляя по лесу, она несколько раз доставала его и элегантно ликвидировала им последствия легкого насморка.

Савенков попытался привстать. Глухо! Дернулся вправо. Потом влево... Нет сомнений, что вязала его женщина. Не туго, но и не слабо. Плотненько, крепко и аккуратно.

Зазвонивший в кармане сотовый сделал ситуацию еще более обидной...

Мокрый грязный лес был пустынный, но не совсем. Здесь вполне могли гулять собачники с собачатами и бабушки с внучатами. Но Савенков сидел далеко от основных дорожек, сидел в небольшом овражке, да еще за кустами. Ничем привлечь к себе внимание он не мог. Не мог махнуть рукой, не мог крикнуть. Получалось только тихо стонать или мяукать. Это удавалось хорошо.

Савенков промяукал не более десяти минут. Тут сзади послышался шорох, сопение и быстрый топот четырех лап.

Еще мгновение — и прямо перед сидящим сыщиком вырос нестриженый, абсолютно грязный и очень любопытный пудель. Именно про этих четвероногих говорят, что они еще не люди, но уже и не собаки.

Савенков тяжело вздохнул, покачал головой и максимально приблизил к собаке свое лицо с торчащим платком и умоляющими глазами. А еще он попытался мысленно внушить простую собачью команду: «Укуси платок! Дерни за него, будь другом».

Человек и сам себя понять не может. Где уж нам познать собачью душу. Что им двигало? Любопытство? Сострадание? Но пудель приблизил свою мордочку, дохнув на Савенкова теплом и свежестью, чуть оскалился, зацепил зубами край платка и потянул на себя.

Слушая от Савенкова поток ласковых слов, пудель печально посмотрел на капроновый канат и не стал даже пытаться его перегрызть. Он в прыжке развернулся и убежал.

Теперь Савенков мог кричать. Он уже начал подбирать слова. «Караул» — старомодно и глупо. «Спасите» — вяло и стыдно. «Помогите» — тоже не солидно.

У него мелькнула мысль, что песик может вернуться. Он очень умный барбосик, зайчик, солнышко...

Пуделя звали Алиской. И вернулась она не одна, а с пятилетним созданием в джинсах, курточке и бейсболке... В кармане Савенкова еще раз призывно зазвонил сотовый.

— Мальчик, пожалуйста, вытащи из кармана телефон...

— Я девочка.

— Извини, дорогая. Нажми вот на ту кнопочку...

— Я знаю. У меня такой же аппарат, только с цветным дисплеем.

Девочка глянула на экран, прошептала про себя и сообщила: «Вам какой-то Олег звонит».