Журнал «Искатель» – Искатель, 2008 № 01 (страница 34)

— Хорошо, — сказал он. — Какой текст?

— Пишите, — сказала Селия, и пальцы адвоката послушно застучали по клавишам. — «Мы, чьи подписи удостоверяет адвокат-нотариус Збигнев Качински, наследники Стивена Арчибальда Пейтона, передаем все доставшееся нам материальное состояние, перечисленное в завещании, в распоряжение Фонда Пейтона, целью которого является благотворительная деятельность и участие в международных гуманитарных проектах. Директором-распорядителем Фонда назначается Збигнев Качински…» Вы пишете?

— Да-да, — пробормотал адвокат. — Селия, вы уверены, что…

— Данное распоряжение, — продолжала Селия, — вступает в силу немедленно после его подписания. Пожалуйста, Збигнев, не удивляйтесь так, вы говорили со Стивом, он все вам давно объяснил…

— Да-да…

— Пожалуйста, не нужно так нервничать. — Селия протянула через стол руку и положила теплую ладонь на плечо адвоката. Что-то произошло в этот момент, ему показалось, будто ударила молния, горячий заряд прошел внутри от плеча к правой ноге и ушел в пол. Стало хорошо. Стало вдруг так хорошо, как никогда прежде. Рука Селии по-прежнему лежала на его плече, и он знал, что это она забрала сейчас его волнение, застарелую тупую боль в печени, на которую он давно уже не обращал внимания, и что-то еще, мешавшее ему жить, о чем он даже не догадывался, какую-то внутреннюю неудовлетворенность она тоже забрала. Он подумал, что Селия должна оставить и ему возможность мучиться, а не только радоваться жизни, и сразу получил обратно какую-то часть себя, ему все еще было хорошо, но хотелось большего, и он, конечно, своего добьется, теперь уж точно, добьется и пойдет дальше, поднимется выше…

Качински огляделся, будто впервые увидел мир таким, каким он был на самом деле. Михаэль, обняв Ребекку, стоял рядом, а Сара чуть поодаль, они были здесь и где-то еще, и адвокат видел сейчас не только эту комнату, но — странным образом — поляну за стеной, и реку под обрывом, и дорогу, по которой мчались в обе стороны машины, одну остановил полицейский, водитель затормозил и вышел, недовольный… а в лесу в это время упало прогнившее дерево… в небе тучи наконец насытились влагой, и первые капли дождя упали на траву у дома, на гравиевые дорожки и черепичную крышу… он почувствовал капли на своих ладонях.

— Вы напечатали, — констатировала Сара и вышла из комнаты. Вернулась она почти сразу, положила на стол лист распечатки, и все поставили свои подписи, адвокат внимательно следил, хотел заметить, когда среди прочих возникнет подпись, сделанная зелеными чернилами… и пропустил этот момент, он поднял лист, перечитал и подписался сам.

— Нужно это официально заверить, — сказал он.

— Чуть позже, — произнесла Сара. — Сейчас мне хотелось бы побыть немного наедине.

— Да, — кивнула Селия, — я еще не вполне…

— Вы позволите, адвокат? — спросил Михаэль.

— Это недолго, — улыбнулась Ребекка. — Я вас позову.

Качински кивнул и вышел из комнаты. «Они сказали «я», — думал он. — Они уже не говорят «мы», вот странно. Я. Одно целое. Может, они и имя себе придумают — одно на всех? Господи, — подумал он, — хотел бы я почувствовать хотя бы малую долю того, что сейчас чувствуют и понимают они… Он. Или она? Неважно».

— Хотел бы я… — Он подумал, что не выдержит, он просто умрет, если действительно войдет в это море. Хорошо, что люди в большинстве не понимают, не ощущают своих возможностей, своей сути. Мы еще не готовы, думал он, а те, кому достается по жизни эта карма, понимание себя, жизнь во множестве миров… разве они счастливы? Нет, но разве они хотят быть именно счастливыми? Чего хотел для себя Стивен, когда лечил, предсказывал, чувствовал чужую боль и брал на себя страдания? Чего хотят для себя его наследники — точнее, его единственный наследник, который только теперь, получив наследство, начинает жить по-настоящему?

«Нет, — подумал он, стоя под дождем и чувствуя, как тяжелые капли стекают по спине. — Я не хочу. Не смогу».

«Никто тебе и не предлагает», — подумал он.

Молния ослепила его, в небе громыхнуло, гроза бушевала над домом, а там, в комнате, четверо… они разговаривали или просто стояли, чувствуя друг друга, привыкая быть одним целым… и Саманта — тоже с ними? Наверно.

Качински снял пиджак, набросил на голову, это было, конечно, иллюзорное ощущение отдельности от грозы, от дождя, от всего — от себя самого в том числе.

— Сэр! — услышал он голос Ребекки.

— Збигнев! — позвала Сара.

— Господин Качински! Вы насквозь промокли! — сказала Селия.

— Идите ко мне, — заключил Михаэль.

— Сейчас, — пробормотал адвокат, уверенный в том, что его, конечно, услышат.

Капли больше не стекали по спине. Пиджак был сухим. В туфлях не хлюпала вода. Печень не болела. Все было хорошо.

— Послушайте, — сказал он, входя в комнату, — а нельзя ли и мне… Я хочу сказать… Мне с детства хотелось побывать на Сириусе. Я никому не говорил, боялся, что засмеют, но… Это возможно?

Он не ждал ответа. Он знал, что это возможно, потому что завещание Стивена Пейтона со всеми дополнениями вступило наконец в силу.

Ирина АГАПОВА

ВЕЧНЫЙ ВЕЧЕР

ПО ИМЕНИ «АННА»

Почему такие жилища возникают время от времени, раз в тысячелетие, в каком-нибудь определенном тихом уголке, никто не знает. Но они появляются, как только наступает их час, и начинают… подыскивать себе жильцов.

Да-да, именно жилище подыскивает себе обитателя. И как ни стараются ушлые многоопытные риелторские жулики сбыть с рук странный особняк, ничего-то у них не выходит, кроме неприятностей, да таких, что скоро они опускают руки и стараются больше ни на словах, ни на деле не касаться проклятого логова. Ибо войдет и в него и навеки поселится только тот, кто также проклят.

Еще в советские времена не столь далекого XX века непривычной готической красоты особняк на окраине города начала себе строить какая-то партийная «шишечка». Но забыла «шишечка» то ли посоветоваться, то ли поделиться с еще более «шишковитыми шишками», и довершить дело с особняком ей не дали — после завершения внутренней отделки двух ни в чем не повинных штукатуров нашли мертвыми в стенах дома; было затеяно следствие, которое затянулось на годы. За это время «шишечку» то ли расстреляли, то ли сослали в сумасшедший дом, то ли она вместе с семьей бежала за границу.

Так это или иначе — никто не помнит. Но дом оказался покинутым и на долгие годы предоставленным самому себе. Мало кто знал, что дом был выстроен на месте, где почти двести лет назад было запахано древнее цыганское кладбище. Может быть, потому что его фундамент вдруг пустил дьявольские корни в древних подземных склепах, может, еще по какой причине, но его судьба началась так таинственно… Впрочем, самому дому это даже нравилось.

К дому старались не подходить, ибо он вселял почтение и трепет, но издалека за ним наблюдать любили, так как ничего подобного в этих краях никогда не видели. Фасад его, с пирамидальными колоннами, диковинными лепными арками и водосточными трубами, выполненными в виде замысловатых фигурок рогатых собак и крылатых кошек со змеиными хвостами, можно было сравнить с пугающей изысканностью старинных соборов Сицилии или гордым одиночеством родовых замков туманного «зеленого острова». Те, кто смотрел на логово во время заката, видели, как каменная кладка меняла свой цвет и из пепельно-серой превращалась в пурпурную. Никто не знает, был ли дом таким многогранным с самого своего начала или приобрел все эти особенности, питаясь едкой пылью времен. Но он все больше и больше прорастал диким виноградом и плющом, которые никто не сажал, а заодно — множеством легенд-небылиц и фантазий-экспромтов. Словно по какому-то мистическому знамению, его не тронули войны и стихийные бедствия, и даже вандалы, которые разоряют и тащат напропалую все подряд, словно не замечали его…

Одинокий и замшелый, за кованым забором с фигурками невиданных чудовищ, простоял он почти сто лет, пропеченный, как гигантский пирог, в горниле летнего зноя, продуваемый ураганными ветрами первых природных перемен, ведущих к спячке, укутанный в саван белоснежно-сахарных снежинок или распятый серебряными гвоздями весенних ливней возрождения.

И только старый сверчок за изразцовой печью, чей голос слышать — непременно к покойнику, терпеливо ждал жильцов.

Город разросся за это время. Клонированные многоэтажные монстры днем давили рафинированное логово своими гигантскими тенями. А оно, окруженное черным траурным кружевом чугунных решеток, словно магическим кругом, в отместку ночами пугало их своей неразрешимой загадкой: всегда открытой дверью, из которой никто не выходил и куда никто не смел зайти, даже озорники-мальчишки, которые, уж как известно, ничего не боятся.

Но однажды столетний сверчок за столетней изразцовой печью встрепенулся, словно почуял то, чего не почувствует ни один человек, ни одно животное, не прожившее столько лет в тишине и полумраке, сколько он. Он понял, что пришло то великое, ради чего, как вековое вино, «выдерживали» здесь этот дом, эту печь, эти пустые разнообразные анфилады залов и комнат. А именно — пришло Время Времен. Словно огромные жернова, сдвинулись кармические камни прошлого и начали перемалывать прах эпох, событий, личностей, алчно жаждущих их грядущего возвращения. И, касаясь земли, невидимый прах перевоплощался в благородных скитальцев, одиноких странников, чей переход или перелет длился тысячелетия и вот-вот должен был подойти к финалу. Все эти странные фигуры, появившиеся в различных точках планеты, знали, что в таком-то месте такого-то города их ждет долгожданное, вновь обретаемое логово, их дом, их кров, их приют.