Журнал «Искатель» – Искатель, 2003 № 04 (страница 7)

Челнок обомлел. Голливуд рассмеялся, отчего лицо стало приятно-ожившим: глаза засинели чистенько, шрамик глянулся не столь мужественно, темно-каштановые усики трепыхнулись, загорело-кремовая кожа сияла радостью…

— Любых цветов, — успокоил он сотоварища.

— Можно из разных?

— Даже из полевых.

— Ромашки, бубенчики.

— Какие бубенчики?

— Да в смысле колокольчики. Колокольчики, бубенчики, пистончики… Главное условие: чтобы букет был ростом с копну и не в одной руке.

Челнок больше вопросов не задавал: спрашивают тогда, когда не понимают чего-то. Зачем спрашивать, если совсем ничего не понимаешь? Тем более что Голливуд, протянув ему пятисотрублевую купюру на обозначенные расходы, поинтересовался:

— Храм на горе знаешь?

— А как же.

— В семь вечера будь там, минута в минуту. Времени впереди много, купить все успеешь.

Челнок не характер имел покладистый, а был приучен подчиняться. Иначе били, обделяли, гнали. Он и срок-то получал не всегда за дело. Подставляли его приятели при первой возможности. Выходило так, что суровые воровские законы его как бы не касались.

Пахан не пахан, но мужик в авторитете велел передать на вокзале костыль старику: мол, приехал дряхлый, без опоры на палку не дойдет. Челнок сделал, привез, передал. Менты их обоих у вагона и сгребли. Костылик-то, длины семьдесят сантиметров, ствол под мелкокалиброванные патроны, с кнопкой спусковым крючком. Ментам Челнок никакой наводки не дал.

Храм впечатлял. Белокаменный, купола голубые, кресты золотые… и стоял на возвышенности, словно город охранял.

Голливуд прохаживался в сторонке, прислушиваясь к песенному бормотанью, долетавшему из открытых дверей храма. Молились, каялись в грехах. Напрасно, потому что люди своих грехов не знают. Убийства да кражи — это понятно. А поведение в молодости, недопонимание других людей, бесконечные глупости… В сущности, грех — это глупость. А разве за глупость можно карать?

Из подъехавшей машины вылез священник. Голливуд не разбирался в их званиях, поэтому обратился просто:

— Батюшка, служите в этом соборе?

— Я служу Богу, — уточнил батюшка.

— А людям?

— Через Бога служу и людям.

— Батюшка, а если напрямую?

Священник поспешил к храму. Голливуд озлился на себя: к чему завел бодягу? Лишний раз светиться без причины?

Челнок уже был здесь. Он стоял у белых скамеек напротив паперти и слушал нищенку, игравшую на скрипке. Или она хорошо играла, или мелкий дождик монотонно приближавший осень, делал музыку слезливой. Голливуд подошел…

Его удивило не то, что серый с капюшоном дождевик как бы растворил мелкого Челнока в мороси — впрочем, половину его фигуры закрывал раздерганный букет неизвестных цветов… Удивило лицо сотоварища, сморщенное, постаревшее и плаксивое, как у обиженной обезьяны.

— Васек, ты чего?

— За душу щиплет.

— Полонез Огинского.

— Сердечная старушка…

— Так отблагодари, она сейчас уйдет. Ты сегодня умывался?

— А что?

— Каким мылом? Небось хозяйственным?

— К чему вопросы не по делу?

— Надо умываться мылом «Диги», ты этого достоин.

Голливуд отвел приятеля в сторонку, взял у него все купленное, вроде бы что-то добавил и упаковал в пластиковый мешок. Челнок удивился:

— Это ей?

— Это нам. А ей вот дай сотню и свой букет. Только ты не суетись!

— Чего?

— Не мельтеши. Старенькая, у нее всего две руки. Дай ей положить инструмент на скамейку, в одну руку протяни купюру, во вторую букет и скажи пару слов.

— Каких?

— Что, мол, ваша музыка слезу высекает.

Челнок кивнул. Старушка и верно начала собираться: убрала скрипку в футляр, обернула его и спрятала в мешочек. Ее слушатели, такие же старушки да пара нищих-бомжей, тоже двинулись к паперти. Дождик мелкий, прозрачный, а Голливуд растаял, словно сахарный. Челнок откашлялся, подошел покультурнее к старушке, боком, и сунул букет ей в лицо. Она отшатнулась. Челнок не знал, как назвать — не девушка же и не мадам.

— Тетя, хорошо играешь, по существу.

И протянул сотенную купюру. Она уложила инструмент на скамейку и всплеснула руками:

— Вы стояли в слушали?

— В натуре, — подтвердил Челнок.

— Дай Бог вам здоровья и радости.

Но дождь, которому надоело жить вполсилы, хлынул. Старушка подхватила букет, мешок с инструментом и засеменила в церковь. Челнок осквернять храм своим присутствием не решился. Да и Голливуд подоспел, словно вынырнул из волн. У него невдалеке оказалась машина. Они сели, и только тут Челнок удивился тому, почему он раньше не удивился этому. Зачем Голливуду точно такой же, как и у скрипачки, мешок? Понты колотит? Мешок лежал на заднем сиденье, и, когда Челнок обернулся на него в третий раз, его старший товарищ изрек:

— Васек, не бери в голову.

— А чего это?

— Ставлю очередной этюд.

Челнок успокоился: дела театральные, непонятные. Был на зоне артист: голым брал в руку, скажем, сотенную, и ищи на нем ее — исчезла вчистую. В банке он взял не сотенную и не голым…

— Васек, бабушка поедет на трамвае да еще зайдет молочка купить.

— Понятно, дело старческое.

— Часа полтора ее дома не будет.

— И что? — насторожился Челнок.

— Я тебя подброшу до ее дома, и ты взломай замок.

— Голливуд, ты что, с высотки упал? Вечер же, люди с работы идут…

— Тебе потребуется ровно пять минут: взломать замок и распахнуть дверь.

— А что взять?

— Ничего.

— Это… как понимать «ничего»?

— Так и понимать: замок выломать и уйти.

— Голливуд, у меня в макушке пухнет…

— Потому что театр — дело крутое.

Блочная пятиэтажка стояла в глубине двора, образованного другими нормально-кирпичными домами. Давно некрашенная, с разбитыми парадными, с бельем на балконах, пятиэтажка походила на запущенное общежитие.