Журнал «Искатель» – Искатель, 2003 № 03 (страница 26)

На последних шагах перед входом в зал я был ранен. Пуля, как жалящая пчела, ткнулась мне в плечо, и я почувствовал боль. Стрелявший в меня человек упал раньше, чем я успел поднять свой автомат, — шедшие сзади товарищи не дремали. «Пустяковая рана», — успокоила меня Никита, перевязывая мое плечо. Я и сам так думал, но все равно неприятно, когда в тебя попадают. Если ранили — значит, могут убить.

— Поздравляю, вы доказали, что являетесь хорошей командой. — Голос информатора раздавался из динамика, прикрепленного под потолком, и разносился по всей зале, наполняя ее своим трескучим верещаньем.

— Теперь вам предстоит еще одно испытание. Разбейтесь на пары и разойдитесь по трем дверям, которые вы видите в этой комнате.

Мы с Ники переглянулись и пошли вместе к ближайшей двери. За дверью оказалась небольшая комната, из которой уводила вверх еще одна лестница. Мы опять услышали голос, теперь из небольшого динамика, прикрепленного на стене:

— Идите по лестнице вверх. Теперь вам нужно рассчитывать только на самих себя. Ваши бывшие товарищи, которые пошли другим путем, теперь ваши враги. Вам придется убить их, чтобы завоевать главный приз, в противном случае вы ничего не получите. И помните: побеждает тот, кто стреляет первым. Если вы не захотите стрелять в них, они убьют вас.

Я стоял, опустив оружие, и вдумывался в услышанное.

— Ники, это бред! Мы не можем стрелять в них!

— Почему? Они такие же игроки, как и мы. Когда ты соглашался на эту игру, ты ведь знал, что придется убивать, не так ли? А какая разница между теми людьми в масках, которых мы убиваем, и нами? Да они еще больше заслуживают жалости, какие-нибудь несчастные, которым посулили деньги, если они нас остановят. Бомжи или мальчишки, которые за сотню «баксов» готовы в петлю лезть. Если уж на то пошло, убить солдата гораздо честнее, чем какого-нибудь лоха из гражданских, который и оружия-то в руках держать не умеет.

Она идет вперед, и я следую за ней, так и не решив, что же мне делать. Я знаю только одно — не стоило вообще ввязываться в это дело. Когда восемнадцатилетним юнцом я ползал по скользким камням проклятых чеченских гор под прицелом бородатого снайпера, я не думал о деньгах. На войне мы убивали, чтобы выжить, а здесь мы убиваем из-за денег. Это не одно и то же.

На удивление, нам никто не встретился на протяжении всего подъема. Взобравшись на верхнюю площадку лестницы, мы увидели коридор, полукруглую арку и комнату, освещенную дневным светом. Что-то подсказывало мне, что это конец нашего пути, ведь впервые с тех пор, как мы спустились в это подземелье, нам удалось выбраться на свежий воздух. Или почти удалось.

Мы подошли к самой арке, за которой виднелась большая просторная комната, свет лился откуда-то сверху, очевидно, из отверстий в потолке, — слегка синеватый дневной свет, такой приятный после едкой желтизны лампочек накаливания и мертвенно-бледного мерцания люминесцентных ламп. Тускло отсвечивал белизной в тех местах, где на него падали столпы света, темный лакированный паркет. Я предвкушал, как, войдя в комнату, взгляну на небо, пусть грязно-белое, затянутое низкими облаками, пусть хмурое и неприветливое, но все же небо, а не низкий темный потолок, роняющий холодную влагу со своих заплесневелых стропил.

Треск автоматной очереди и визг отскакивающих от камней пуль ворвались в тишину, как рыночные реформы в советскую экономику. Эти звуки обозначили резким диссонансом различие между моим настроением и реальным положением дел. Охота продолжалась, хотели мы того или нет. Напротив входа, замаскировавшись в тени у стены, расположились двое с автоматами. Я затаился за каменным выступом под аркой, Ники — за таким же выступом с противоположной стороны.

Знаками она показывает мне, где находится противник. Стрельба продолжается. Ощущаю покалывание в раненом плече, скосив глаза, вижу кровь, проступившую сквозь повязку. Скоро мне будет все равно, сколько пуль в меня попало, — если, конечно, я окажусь не таким проворным, как мой противник. Откладываю в сторону ружье и покрепче перехватываю автомат, киваю напарнице: «Давай!» Она высовывает свой «Узи» за угол, не глядя, дает очередь, и в этот момент я выпрыгиваю в проем арки, стелясь над полом и стреляя в прыжке с вытянутых вперед рук.

Время растягивается, как жевательная резинка, мой прыжок длится уже целую вечность, а я все продолжаю лететь. Одна за другой, отплевывая гильзы, которые блестящими цилиндриками отлетают в сторону, востроносые пули, носители смерти, выскакивают из ствола и мчатся по направлению к цели, оттолкнувшись отдачей приклада от моей задеревеневшей руки. Мои мышцы — как пластилин, они медленно тянутся, пытаясь согласно моим мысленным приказам опустить прицел, чтобы выстрелы не шли выше цели, но пули одна за другой тупо вонзаются в стенку над головой сидящего на корточках неподвижного, как статуя, человека. Только последняя из обоймы ударяет в лоб окаменевшего противника, и он «оживает» и начинает падать, а стена позади него окрашивается красным.

— Классно стреляешь. — Комплимент от Ники возвращает меня в мир коротких секунд, бегущих одна за другой, как песчинки в песочных часах.

Время сжимается и снова идет своим чередом. Я встаю и замечаю в углу комнаты еще один труп. Пока я занимался акробатикой, Ники тоже не сидела сложа руки. Подойдя к убитому мною противнику, я увидел, что на нем нет маски.

— Это Моляев и его напарник, — невозмутимо заметила Никита.

Вот и решился вопрос, что делать. Сам собой, без нашего участия. Знал ли Моляев, по кому он стреляет? Вряд ли знал, он мог только догадываться. И я не знал, потому что неравномерный свет, струившийся из прорезанных в потолке узких оконцев, освещал лишь центр комнаты, оставляя в полутьме ее углы, где прятались наши бывшие товарищи. И поздно решать, правы мы были или нет, теперь, стоя над их стынущими телами.

— Внимание, кто-то идет. — Никита, глядя в сторону одного из трех арочных проходов, ведущих в комнату, делает предостерегающий знак.

Что-то в этой комнате кажется мне неправильным, но нет времени соображать, что именно. В моем автомате пустая обойма, и я подбираю автомат Моляева. Рядом лежит пачка бинтов, это хорошо, надо будет перебинтовать рану, когда все закончится. И еще обрез двустволки, откуда он только взялся? Ломаю обрез и вытаскиваю единственный патрон, вставляю в «Ремингтон». Теперь у меня два патрона. Держа ружье в одной руке, а автомат в другой, я притаился у входа, откуда должны появиться последние участники этого действа.

С лестницы раздаются выстрелы, потом взрыв гранаты. Похоже, Сереге Чуйкову и его товарищу не повезло, и им пришлось пробиваться с боем. Потом выстрелы стихают, но спустя какое-то время слышится звук шагов. Идут двое, не крадучись, а спокойно, они выходят из прохода, и на лицах у них маски. Я испытываю облегчение — да, Чуйков мертв, но не я его убийца.

Я выскакиваю навстречу врагам, окрыленный тем, что стрелять надо в безликие фигуры, а не в своих бывших товарищей. Выстрел из ружья отбрасывает первого противника к стене, заставляя его согнуться, — пуля попала в живот. Во второго я выпускаю длинную очередь из автомата, пули одна за другой вонзаются ему в грудь, и он медленно валится на бок. Судя по всему, это конец игры. Я облегченно перевожу дух, и в этот момент понимаю, что Никита не стреляла.

В этой гонке должен быть только один победитель — это диктуется законами жанра. И глупо думать, что определять его будут голосованием участников или зрителей. Раз уж Петерсон придумал разбить нас на пары, он наверняка будет последователен и предложит нам с Ники играть поодиночке. Я не согласен на такую игру, но Никита вряд ли откажется. И это значит, что мне придется убить ее. Не затем, что мне нужны эти деньги, а просто потому, что иначе она убьет меня.

— Здорово сработано, похоже, это конец. — Ее бесцветный, лишенный эмоций голос раздается у меня за спиной, и я почти уверен, что ее оружие уже нацелено мне в затылок.

Кожа головы сжимается, становясь жесткой, как наждак, а сердце берет с места в карьер, стремительно наращивая частоту пульса. Магазин автомата пуст, и я выпускаю рукоять бесполезной железки и перехватываю «Ремингтон» двумя руками, одновременно отталкиваясь ногами от пола и прыгая вперед и в сторону. В прыжке я разворачиваюсь корпусом на сто восемьдесят градусов, вскидываю ружье, уперши приклад в живот (Боже мой, сколько ненужных движений я делаю перед смертью!), и, падая на спину, стреляю почти наугад, думая только о том, как бы опередить Никиту. Пуля — феноменальная точность — попадает в голову, отбрасывая ее назад, как резиновый мячик, и Никита медленно падает навзничь, оставляя в воздухе красноватое облачко крови, как красной пыльцы, которую вытряхнули из цветка перед тем, как сорвать его.

Я стою над ее трупом и пытаюсь понять, как же так получилось. Ведь она не собиралась стрелять в меня, ее автомат был направлен стволом вниз, почему же я не обратил на это внимания? Получается, что я хладнокровно убил свою подругу, чтобы забрать себе ее долю. Разве имею я после этого право называться человеком? «Какая нелепая случайность», — твержу про себя, прекрасно понимая, что это вовсе не случайность. И одновременно другая, подлая, мысль зреет у меня в мозгу: «Я выиграл!»