Журнал «Искатель» – Искатель. 1987. Выпуск №5 (страница 7)
— Там, где у нас внутренний двор, раньше канал был, — пояснял Чумыш по ходу дела. — Канал не то при Павле, не то при Александре засыпали. Да не абы как, а с умом.
Кондуктор ухватился за одно кольцо, Грессер за другое — рванули разом. Разбухшая от сырости крышка сидела прочно. Дернули вчетвером — по две пары рук на рым. Увы, люк не поддавался. Такого оборота не ожидал и Чумыш:
— Эк, засела, колодина окаянная! — ругнулся он.
Грессер взял у Вадима револьвер и пятью точными выстрелами расщепил край крышки. Из щели потянул сырой сквозняк. Кавторанг выдернул из ближайшей стопки бумагу, поджег се и просунул в дыру. Огонь высветил под крышкой кирпичный пол. Он был неглубоко — в метре, не больше. Кавторанг растребушил одну из связок и приказал всем скручивать листы в жгуты и пропихивать в щель. Когда под крышкой выросла высокая горка скрученной бумаги, Грессер бросил в дыру карандашный огарок, и на кирпичном полу запылал костер. Пламя подсушило отсыревшую древесину, и вскоре, поднатужившись, Грессер и механик вырвали злополучную крышку. Чумыш спрыгнул в люк и исчез в темени низкого и узкого хода. Грессер, согнувшись в три погибели, последовал за ним. Потом спустился Вадим. Последним, закрыв за собой крышку, пролез механик.
Четыреста подземных метров показались им с добрую версту, пока они не выбрались из водосточного колодца у западного торца Адмиралтейства.
— Ну, Зосимыч, удружил, — обнял кондуктора Грессер. — Век не забуду. Пойдешь ко мне боцманом?
— Эх, Николай Михалыч… С меня теперь боцман — что с пальца гвоздодер. Я уж на вечную зимовку ниже земной ватерлинии собрался.
— Рано крылья опустил, орел порт-артурский! А сослужи-ка нам последнюю службу — подбрось на Балтийский завод. Только катер сюда подгони. Нам сейчас, сам понимаешь, не резон на набережной показываться.
— Не сумлевайтесь! Сделаю, как надо.
Чумыш исчез в ночной мороси, переждав броневик с белыми буквами на пулеметной башне —
Склянки на «Авроре» отбили семь часов вечера, когда от Адмиралтейской набережной отвалил черный катер с тремя пассажирами.
— Скажи на милость, службу не забыли! — отметил кондуктор, расслышав сквозь клекот мотора медные удары авроровской рынды. Грессер с тревогой вглядывался в нарастающий силуэт крейсера. А что, если прикажут встать к борту? Высокие трубы корабля вырастали над мостом с каждой секундой. Вот и выгнутый нос с черной серьгой якоря (второй отдан), клепаный борт с тремя ярусами иллюминаторов, отваленный выстрел[7] со шлюпкой на привязи…
Лет десять назад корабельный гардемарин Грессер проходил на «Авроре» морскую практику. Вон иллюминатор его кубрика. В кожухе первой трубы отогревался он после вахт на сигнальном мостике. А сколько раз банил баковое орудие, за которым был закреплен в гардемаринской прислуге.
Однажды летней тихой ночью, когда крейсер резал гладкое море, Грессер выбрался из душного кубрика наверх. Никем не замеченный, он пробрался на бак — за шпили, и лег там на теплое дерево палубы. Он лежал на спине — головой к форштевню, раскинув руки в стороны. Лицо его нависало над роззвездями черной бездны. Корабль чуть покачивался, и вместе с ним качалась ночная Вселенная. И тогда у гардемарина захватило дух от созерцания этой космической шири. Он плыл один между морем и звездами — неведомо куда, в вечность и бесконечность. Потом он нигде не испытывал такого величественного чувства и всегда благодарил судьбу и «Аврору» за тот звездный миг в его жизни.
То была злая ирония судьбы, что именно ему предстояло сегодня уничтожить «Аврору». «Уж лучше бы ты потонула в Цусиме», — не без горечи пожелал кавторанг, глядя, как створятся за кормой мачты и трубы крейсера.
Пронесло!
Не окликнули, не осветили, не выстрелили. Чумыш держал курс на огни Балтийского завода.
Землянухин сидел в боевой рубке и приканчивал вторую селедку, заедая ее ржаной краюхой. Он хотел было спуститься за чайником, который грелся на электрокамбузе, как вдруг услышал глухое фырканье мотора. Насторожился. Выглянул из рубочного люка и подвинул поближе винтовку.
Маленький катер ткнулся в лодочный корпус, и один из пассажиров — высокий в офицерской шинели — зычно крикнул:
— Вахта! Прими концы!
Землянухин вылез из люка по грудь, выпростал винтовку, клацнул затвором.
— Стой! Кто идет?
— Ага, есть живая душа! — обрадовался высокий. — А ну, помоги вылезти!
— Кто идет, спрашиваю? — рассердился матрос на слишком уверенного в себе незнакомца.
— Я новый командир «Ерша». Капитан второго ранга Грессер, — громко представился офицер. — Со мной вновь назначенные механик, боцман и юнга. Кто старший на борту?
— Я старший… Матрос первой статьи Землянухин.
— Землянухин, ты? — радостно удивился кавторанг. — Не узнал меня, что ли?
— Узнал, как не узнать… — протянул матрос.
— «Тигрицу» нашу помнишь?
— Все помню, ваше высок… тьфу!..господин кавторанг. Ничего не забыл.
— Так прими концы! — властно потребовал Грессер.
— Часовой есть лицо неприкосновенное, — сухо напомнил Землянухин. — Все начальство в екипаже. Туда и езжайте.
— О, ч-черт! Какое, к лешему, начальство, если я командир. Вот мое предписание.
Грессер вытащил листок, который так счастливо уже выручил его сегодня.
— Не могу знать. Председатель судкома меня ставил. Председатель и снимет. Бумажку ему покажете.
— Друг мой, не придуряйся ватником! — начал злиться кавторанг. — Председатель судкома боцманмат Митрофанов наложил свою резолюцию.
— У вас резолюция, а у меня революция! — парировал Землянухин, уличив про себя командира в неточности: — Не Митрофанов — Митрохин. Стой! — осадил он кавторанга, решившего взять скат лодочного борта приступом. — Стой! Стрелять буду!
Но первым выстрелил Грессер. Пуля цвенькнула над ухом, и Землянухин нырнул вниз, захлопнув крышку люка.
Пуля вторая и третья отрикошетировали от стальной горловины. Кавторанг еще не мог поверить, что блестящая комбинация «белая ладья берет красного ферзя» рухнула оттого, что некая пешка сделала непредусмотренный ход и навсегда ускользнула из-под удара.
Грессер, Чумыш, Вадим, Павлов столпились вокруг задраенного люка. Час назад они точно так же стояли перед дубовой крышкой лаза в надежде на выход. В надежде на вход им было отказано — входной люк наглухо перекрывал массивный литой кругляк из красной меди.
Щека Грессера задергалась вдруг быстро-быстро, он издал странный горловой звук и принялся яростно колотить рукоятью нагана в крышку рубочного люка.
— Открой, сволочь, открой! — рыдал он, отбиваясь от Чумыша и Павлова, пытавшихся оттащить его прочь от рубки. С помощью Вадима им наконец удалось это сделать. Грессер все же вырвался, сумев при этом не расстаться с оружием. Он отскочил к носовой пушке, ударился спиной о казенник, и этот удар привел его в чувство. Он вскинул наган, тщательно прицелился и расстрелял сначала левый — красный фонарь, затем правый — зеленый. Брызнули осколки стекол, ходовые огни погасли.
Кавторанг перекрестил лицо, сунул теплый ствол в рот и нажал спуск.
— Папа! — заорал Вадим.
Курок сухо щелкнул. Как чемоданный замок.
Осечка?
Грессер быстро осмотрел барабан. Он был пуст. Кавторанг швырнул револьвер в воду и, обессилев, упал грудью на пушечный ствол. Вадим подбежал, обнял, прижался к плечу.
Мимо них скользили по Неве почти бесшумно силуэты эсминцев — «новиков». Жидкий дым из частокола высоких труб стлался по воде. Эсминцы шли к «Авроре», словно два припозднившихся телохранителя.
— «Самсон» и «Забияка», — совиным оком прочел надписи на бортах Чумыш. — Из Гельсингфорса притопали… Видать, будет дело.
«Аврора» стояла посреди Невы, точно броневой клин, вошедший в самую сердцевину города.
В казенник баковой шестидюймовки уже вбили согревательный заряд, который, прежде чем начаться боевой стрельбе, должен был выжечь густую зимнюю смазку в канале ствола.
Река обтекала корабль, и острый форштевень крейсера разрезал Неву надвое. Полотнища вспоротой реки трепетали за кормой, словно матросские ленты.
До сигнального выстрела оставалось пять минут.
Судьба подводному заградителю «Ерш» выпала незавидная. В декабре 1917 года он был сдан флоту окончательно и через два месяца отправился сначала в Ревель, затем в Гельсингфорс. В апреле 18-го прибыл в Кронштадт и целый год стоял в порту на приколе. В октябре 1919 года минзаг перегнали на Ладожское озеро, но в боевых действиях он так и не участвовал. Летом 1921 года его вернули на Балтику и включили в состав 2-го дивизиона подводных лодок морских сил Балтийского моря. Два года он простоял в ремонте. А в мае 1931 года «Ерш», переименованный после капитального ремонта в «Рабочий» (бортовой номер 9), затонул в Финском заливе. Ночью его протаранила шедшая за ним в кильватере подводная лодка. «Рабочий» погиб со всем экипажем во главе с командиром Николаем Царевским (однокашником писателя Леонида Соболева по Морскому корпусу).
«Ерш» — «Рабочий» искали почти два летних сезона..
Наконец в 1932 году судно с электрометаллоискателем на борту обнаружило на дне огромную массу железа. Лот показывал 84 метра. Водолазы на такой глубине могли работать всего несколько минут, а подъем по режиму декомпрессии длился часами. И тем не менее эпроновцы опустились на грунт и обнаружили… броненосец береговой обороны «Русалка», затонувший по неизвестным причинам в 1893 году. Эта была та самая печально известная в конце прошлого века «Русалка», памятник погибшему экипажу, который стоит в таллинском парке Кадриорг. По случайному совпадению в нескольких десятках метрах от «Русалки» был найден и корпус подводного заградителя. Почти треть года длились подъемные работы. Наконец спасательный катамаран «Коммуна» (бывший «Волхов») извлек несчастную субмарину на поверхность. Это случилось 21 июля 1933 года. «Ерш» доставили в Кронштадт и там разрезали на металл, который влился в корпуса новых кораблей.