Журнал «Искатель» – Искатель. 1987. Выпуск №5 (страница 12)

Тут не замедлили сказаться результаты нашей жарко вспыхнувшей дружбы со Стрекалисом. Не мешайте людям быть добрыми! Вот еще одно подтверждение. Мы раз—два попили чайку с Марком Исаевичем, помирили с Митькой, признали его многомудрый опыт — и он не только раздобыл для нас новенькую портативную радиостанцию, но и учредил должность специального радиста, который должен был работать только с нами. Получив свои частоты и позывные, я теперь мог шлифовать свое умение на практике. По составленному Артуром списку Стрекалис достал все — сублимированные продукты, маски, комбинезоны на меху, спальные мешки, ружья «Барс», парашюты, унты, аптечку. Более того, он раздобыл канистру превосходного кагора. Это вино, смешанное с горячим чаем, прибавляло бодрости, снимало сонливость и усталость. Он же договорился с соседней воинской частью о помощи на старте.

Прошло лето, настала осень. Нас с Сенечкой откомандировали в НИИ гражданской авиации прослушать курс лекций по правилам полета, штурманскому делу и радиосвязи.

Когда через месяц мы вернулись в обсерваторию, Арик обрадовал новостью.

— Ну, академики, вылет разрешен. Надо ждать устойчивого фронта и оптимального ветра.

Теперь можно было приступать к окончательным расчетам. Гондолу мы поставили на тележку и загрузили ее всем, что нужно. При этом каждую вещь взвесили. Еще надо прибавить «живой вес» экипажа в теплой одежде, а также Митьки… Пес грозил доставить немало хлопот. Ну как, к примеру, он будет дышать на большой высоте?

— Возьму намордник и сделаю ему кислородную маску, — пообещал Сенечка.

— А если нам придется прыгать, может, заодно и парашют приспособишь? — прищурился Артур.

— Я его с собой захвачу вместе с рюкзаком.

Сенечке и мне очень хотелось взять с собой Митьку. Нам казалось, что участие в экспедиции четвероногого животного поддержит некую незыблемую традицию дальних путешествий. Присутствие Монморанси в значительной степени скрасило известное плавание по Темзе. К тому же Митька казался теперь нам красавцем в сравнении с фокстерьером Джерома.

Пес вертелся около нас, догадываясь, что речь идет о нем.

— А как он будет пить чай с кагором? — не унимался Артур.

— Вообще предлагаю чай пить отдельно, а кагор — когда приземлимся.

В конце концов решили пса взвесить. Если потянет больше двадцати килограммов — в полет не брать. Митька, словно поняв, выскочил из эллинга и в кустах опростался… Потянул на девятнадцать четыреста.

— Ладно, — махнул рукой Артур. — Его же сородичи первыми побывали в космосе.

Холодный октябрьский фронт медленно тянулся со стороны Скандинавии, предвещая затяжные дожди, обледенение, нелетную погоду. Вчера он достиг Ленинграда. Завтра мог скатиться к нам. В это время Морозейкин и получил разрешение на полет. Весь день мы размещали метеорологические приборы. Устанавливали громоотвод и барограф, который вместе с бортжурналом должен был регистрировать все изменения в полете. Ночью прибыла вызванная Стрекалисом воинская команда.

На поле перед эллингом солдаты разостлали брезентовые полотнища, на них положили оболочку. По шлангам из баллонов пошел газ. Поначалу оболочка будто и не думала надуваться. Лишь пузыри волнами прокатывались под серебристой тканью. Но постепенно начал расти холм. Солдаты взялись за поясные веревки, продетые через петли и пропущенные по верхней части оболочки.

Гора вздымалась, превращаясь в исполинский гриб.

— На поясных, плавно сдавай! — покрикивал Марк Исаевич, теперь уже начальник старта.

Солдаты понемногу отпускали поясные веревки, оболочка поднималась выше и выше. Наконец гриб превратился в гигантскую грушу. Мы вывезли из эллинга тележку с гондолой, прикрепили корзину к подвесному обручу. Артур развесил свои последние приборы — анероид, ртутный барометр, радиационный термометр… Мне надо было позаботиться об антенне для рации и пеленгаторе, выполненном в виде хвостового оперения ракеты из прессованного картона с медной стружкой.

Начало светать. Мы надели меховые комбинезоны, унты, шлемы. Проверили содержимое карманов. Для индивидуального пользования у каждого был фонарик, нож, небольшой, но калорийный запас еды.

Солдаты помогли пристегнуть парашюты. По лесенке мы поднялись в гондолу. Здесь едва хватало места, чтобы стоять не толкаясь. В корзину было втиснуто великое множество вещей: термосы, приборы, запасная одежда, фотоаппаратура, картонные коробки с провизией.

Плотный осадок самого обыкновенного страха, наверное, чувствовал каждый из нас. Мы старались не думать о нем, но совсем отделаться от него не могли. Мы не знали, куда нас вынесет, выдержат ли стропы и гондола, не пропадем ли в облаках, шквалах и внезапных нисходящих потоках, удачной ли будет посадка. Доверившись, так сказать, широким объятиям воздушного океана, мы уже не управляли своей судьбой.

Стрекалис доложил Морозейкину о готовности к полету.

Тут я вспомнил о Митьке. В суматохе мы совсем забыли о нем.

— Митька! — позвал я.

Пса не было. Сдрейфил, подлец, в последнюю минуту.

— Ладно, пусть дом сторожит, — успокоил Артур.

Я стал перекладывать спальные мешки, готовя сиденья, и вдруг обнаружил не только Митьку, но и притаившегося котенка Прошку. Пес лизнул в щеку: молчи, мол, пока не взлетим.

Морозейкин объявил десятиминутную паузу. Сенечка начал уравновешивать аэростат. По его команде солдаты отпустили корзину, она немного приподнялась над землей и остановилась. Подъемная сила сравнялась с весом гондолы и всего шара. Даже если сбросить на землю совок песка, аэростат сразу начнет подниматься.

Томительно тянулись минуты. Восток светлел больше и больше, выявляя плотную облачность.

— Поясные отдать! — скомандовал Стрекалис.

Вылетели из петель поясные веревки, попадали наземь. Теперь солдаты держали аэростат только за короткие концы, привязанные к нижнему обручу гондолы. Марк Исаевич подбежал к нам, спросил, заикаясь:

— Г-готовы?

— Порядок.

— Экипаж к полету готов, все в норме, — доложил Стрекалис по карманной рации.

— Минутная готовность, — отозвался Морозейкин, он медлил, как бы соблюдая русский обычай: посидеть перед дальней дорогой.

Стрекалис сорвался с места, закружил по брезентовому, освещенному прожекторами кругу, точно шаман:

— Полная тишина на старте! Всем — в сторону! И выкрикнул последнюю команду: — Даю свободу!

Солдаты разом опустили руки. Сенечка выбросил песок. В напряженной тишине аэростат медленно поплыл вверх.

— В полете! — торжествующе завопил Стрекалис.

— Есть в полете, — у Сенечки тоже дрогнул голос. — Взлет шесть сорок.

Произошло чудо, имя которому — полет воздушного шара. Без толчка или рывка мы вдруг очутились в воздухе. Тишину в эти волшебные секунды не хотелось нарушать даже возгласами восторга. Аэростат шел вверх. Люди внизу становились все меньше и меньше. Плавно отодвинулась залитая электрическим светом стартовая площадка, плоская шиферная крыша эллинга. Из серой тьмы показался главный обсерваторский корпус с немногими светящимися окнами, за которыми находился штаб. Пробежала линейка-аллея с редкими фонарями, потом обозначился четкий прямоугольник всей нашей территории, обнесенный бетонными заборами. А дальше угадывались дома, кварталы, островки садов, заводы, где костерками полыхали ночные лампочки.

Сенечка орудовал совком, точно продавец, развешивающий сахар. Артур, включив бортовой свет, стал заполнять бортжурнал. Я переключился на телефон:

— Уран, я Шарик…

— Счастливого полета! — услышал я бодренький тенор Морозейкина.

— Спасибо. На борту — норма. Высота сто пятьдесят. Подъем по вариометру плюс два. До связи. — Я отчеканил все положенные слова и отключился.

Предутренняя тишина окружала нас, будто мир остановился и мы остались з нем одни. Показалась станция. На дороге просвистела ранняя электричка. Непривычно близко, оглушительно простучали колеса. Отраженные звуки доносились четче, явственней, чем на земле.

С каждой минутой становилось светлей. Искристыми от уличных фонарей лучами разбегались дороги с нанизанными на них кубиками домов. Там, где лучи сходились, где багрово тлел горизонт, была Москва.

Артур вытащил «Зенит» и начал снимать. Панорама впечатляла. Открывались все новые и новые дали.

Вдруг оболочка исчезла. Гондола словно осталась одна. Туго натянутые стропы уходили вверх и тонули в непроглядной мути. В лицо дохнул влажный воздух. Одежда покрылась капельками влаги. Оказывается, мы вошли в нижнюю кромку облаков. Аэростат сразу отяжелел. Стрелка вариометра поползла было вниз, но Сенечка энергично заработал совком, и мы стали опять подниматься. Скоро похолодало. Мокрая оболочка покрылась льдом. Сеня надел меховые перчатки, стал трясти стропы. Льдинки, отламываясь, полетели вниз.

— Ну, братцы, летим, — у Артура посинел нос, запотели очки, но губы расплывались в улыбке. — Как это пели деды! «Три танкиста, три веселых друга…»

— Не три, а пять, — я откинул брезент, прикрывавший спальные мешки. Там лежал Митька, а Прошка сидел рядом. Будто поняв, что теперь уже ничего не изменить, пес издал радостный вопль. Прошка с вздыбленной шерстью сиганул на стенку корзины и, оторопев, застыл на краю бездны.

— Во звери! — потрясенно произнес Сеня. — Они забрались еще в эллинге и сидели, как зайцы, пока мы возились с аэростатом! А говорят, у животных нет разума.