Журнал «Искатель» – Искатель. 1987. Выпуск №2 (страница 33)
Пока медицинская карточка Нодаришвили, изъятая из районной поликлиники, путешествует в Москву, труп эксгумируют. Заключение судебно-медицинской экспертизы, сопоставленное с данными, полученными из Тбилиси, не оставило никаких сомнений. В ночь с двадцать девятого на тридцатое августа под машину на Киевском шоссе угодил именно он.
Пустынное шоссе в шестидесяти километрах от столицы — неподходящее место для прогулок в ночное время. Но поскольку Арчил Нодаришвили ничего не делал просто так, его появление в данной географической точке, надо думать, не было случайным. Что заставило его отправиться в этот последний в жизни вояж? Сержант, командир патруля, обнаружившего труп, обратил мое внимание на две любопытные подробности. Во-первых, тело найдено в тридцати четырех метрах от дороги. Оно было замаскировано, но не тщательно. Во-вторых, ни документов, ни денег, ровным счетом, ничего такого, что могло бы пролить какой-го свет на тайну его появления здесь, при трупе обнаружено не было. Я поинтересовался у специалистов, может ли человек с травмой, послужившей причиной смерти Нодаришвили, самостоятельно одолеть тридцать четыре метра, и в ответ услышал категорическое «нет».
Версию о неумышленном убийстве я отверг сразу же. Координаты и время действия, род деятельности погибшего, пустые карманы и отдаленность от шоссе места его последнего упокоения однозначно указывали на убийство с заранее обдуманным намерением. Тот, чья рука направила роковой автомобиль, определенно знал, на что шел, и сделал все возможное, чтобы жертва осталась неопознанной.
Нодаришвили был связным: он передавал распоряжения, что-то перевозил по мелочам. Для переброски крупных партий валюты изобретают что-нибудь похитрее Что-то вроде контейнера в бампере вездехода Никитина. Тот, кто убрал связного, по-видимому, опасался, что нечто чрезвычайно важное станет достоянием чужих глаз и ушей. Годилось и другое предположение. В среде преступников наметился раздор: обманывали друг друга эти подонки так же легко, как клялись в вечной верности. Но и в этом случае речь шла об обмане нерядовом, раз оно повлекло за собой убийство.
Чем больше я раздумывал над всем этим, тем больше мне не нравился один нюанс. Даже не факт. Тональность. Об исчезновении Нодаришвили преступники знали, это подтверждено. Но почему-то особого беспокойства в их стане это не вызвало. Первый признак такого беспокойства — мгновенное прекращение всех дел: залечь на дно, выждать, определить, откуда дует ветер. В данном случае уже через несколько дней из Москвы на Кавказ была отправлена «посылка». Оставалось предположить, что ликвидация связного предопределялась заранее. Но если так, почему это не было сделано на месте? Почему ему позволили выехать в Москву — мало ли что могло случиться по дороге?
Ясности не было никакой. Схематично, меж тем все выглядело складно, и у меня снова возникло чувство, что кто-то исподволь направляет наши действия. Всякий раз, когда события выходят из-под контроля, кажется, что их направляет кто-то другой, тут уж ничего с собой не поделать. Стоило следствию забуксовать, как появился Никитин с его контейнером. Провалилась операция с контейнером — тут же всплывает личность Зазроева, затем возникает этот самый Нодаришвили. И что же? Зазроев исчез Нодаришвили убит. По мере того как появляются новые подробности и возникают новые имена, мы все больше и больше вязнем в лабиринте. В лабиринте, из которого, возможно, вообще нет выхода.
8
Стремительный Ту-154 с точностью часового механизма доставляет меня в Свердловск, а его старший по возрасту собрат-трудяга Ан-второй препровождает дальше на северо-восток. Полтора часа в кабине тряского армейского вездехода — и вот я уже в исправительно-трудовом учреждении, где отбывает срок наказания некий гражданин Минасян. Вся дорога из Москвы заняла семь часов. Вчера, испросив выходной, ровно столько же я добирался в Муром проведать мать.
О моем приезде предупреждены. После недолгой беседы с начальником учреждения меня проводят в комнату для свиданий. Сажусь за стол, достаю из портфеля несколько листов бумаги, вынимаю авторучку и жду.
Дверь распахивается, и приятный баритон, опережая появление его хозяина, просит разрешения войти.
Поднимаю глаза и вижу невысокого человека лет пятидесяти, чье телосложение находится в полном соответствии с его возрастом и ростом. Глядит вошедший бодро, на щеках играет здоровый румянец — в здешних местах морозно.
— Входите, — приглашаю я.
Человек входит. Дверь за ним захлопывается.
— Садитесь
Садится. Глаз не отводит. Внимательно меня разглядывает. Называю себя. Вошедшему представляться нет никакой нужды. Раз он здесь — мне известно, кто он такой. Начало нашего разговора традиционно.
— Гражданин Минасян, — говорю я, — у меня к вам несколько вопросов. Хочу предупредить, что правдивые и полные ответы на них могут благоприятно сказаться на вашей дальнейшей судьбе.
Минасян улыбается.
— Вы, наверное, уже были у руководителей этого учреждения, гражданин начальник, — говорит он — В таком случае вам известно, что Минасян — образцовый осужденный, нормы выполняет на сто двадцать процентов, стенгазета два раза о нем писала А сидеть Минасяну осталось полгода. Значит, через полгода Минасян — свободный человек, понимаете, и ни в каких благоприятных переменах он не нуждается. А вопросы ваши задавайте: приятно поговорить со свежим человеком… оттуда.
Внешне этот человек безразличен к моему появлению. Тем не менее его живо интересует, что я знаю и зачем пожаловал.
— Складно говорите, — замечаю я. — Хорошо поставленный голос, красивый тембр. Мне сказали, что вы активный участник художественной самодеятельности.
— Участвую, — степенно подтверждает Минасян. — Чтец-декламатор. Шота Руставели знаете? Мой коронный номер! Я за него первую премию на нашем смотре получил.
С трудом удерживаюсь от улыбки. Сам на то не рассчитывая, я задел душевную струну моего собеседника, и он не намерен ограничиваться простой констатацией фактов. Он намерен предоставить доказательства.
проникновенно цитирует обладатель первой премии. Кажется, он весь во власти этих слов.
— Разумно, — коротко одобряю я.
На более затяжной комплимент нет времени. Пора начинать нашу работу. Я достаю из портфеля и протягиваю Минасяну фотографию Зазроева.
— Вы знаете этого человека?
Минасян смотрит. Лицо его не выражает ничего.
— Не знаю, — бурчит он.
— Точнее сказать, не узнаете. Это адвокат Зазроев. Он защищал вас на суде.
После моего сообщения человек, сидящий напротив, считает необходимым снова взглянуть на фото.
— Изменился, — говорит он. — Пять лет прошло.
— Очень изменился, — соглашаюсь я. — Настолько изменился, что забросил адвокатскую практику и стал практиковать в области валютных операций.
Холостой выстрел.
— А мне какое до этого дело? — равнодушно роняет Минасян.
— Может быть, вы объясните, почему столь разительные перемены в судьбе преуспевающего адвоката произошли именно после вашей с ним встречи?
— Какие встречи, слушайте! — Все это лишь на полтона выше, чем предшествующая реплика. — Я виделся с ним раза три до суда и еще раз в день суда. Все, что знал он, знали и вы. Я совершил преступление и наказан по всей строгости наших законов. Неужели вы думаете, что мой пример мог заставить блестящего адвоката бросить все — карьеру, спокойную, обеспеченную жизнь — и заняться этим сомнительным и грязным делом?
Насчет сомнений это он, пожалуй, чересчур, ибо есть люди, для которых грязь — самая привычная среда, а в остальном — почти по Руставели. Фронтальная атака не удалась. Ну что ж, попробуем фланговый маневр.
— Давайте порассуждаем, — предлагаю я. — Некто по незначительному поводу задерживается властями. Главные преступления этого человека остаются «за кадром», судят его за мелочь, пустяк по сравнению со всем остальным. Пустяк не пустяк, а дело на пять лет остается бесхозным. Дело, размах которого известен ему одному: нити, связи, люди — все у него в руках! Как быть? Связаться с кем-нибудь из своих людей он не может, да и, вероятно, полностью не доверяет никому из них. И тогда этот человек решается на рискованный, но в его положении единственный и потому оправданный шаг: на эти пять лет находит себе заместителя в лице своего адвоката, в котором он, по-видимому, сумел разглядеть родственную душу. Подробности этого сговора известны им обоим, но, надо думать, очи оказались приемлемыми для обоих.
— А ведь никаких улик против Зазроева у вас нет, — неожиданно вступает Минасян. — Так, подозрения… А подозрения без фактов — это мираж в пустыне. Солнце взошло — и нет ничего. Даже тени.
Полутона, полунамеки… А за всем этим стоит нечто очень важное. Передо мной сидит решительный, уверенный в себе человек. Если Борис Ахалая прав в своем предположении, то у Зазроева, пожалуй, есть основания остерегаться Минасяна.
— Откуда такая убежденность? — интересуюсь я.
Мой собеседник играет паузу. Получается у него это столь же профессионально, как и недавняя декламация. Воистину, первая премия досталась ему по праву.