Жозеф Зобель – Мальчик с Антильских островов (страница 31)

Со злорадным удовольствием следил я за развитием некоторых знакомств, начиная с первой встречи до ссоры и разрыва.

Иногда несколько недель спустя я встречал кого-нибудь из двоих, но уже с кем-то другим.

Некоторые проявляли постоянство. Я находил их скучными.

Особенно мы ценили в этом парке то, что мы могли населять его персонажами прочитанных нами книг. Романтические и лирические сцены, литературные герои, поэзия вполне подходили к атмосфере сада.

Возвращаясь вечером в квартал Святой Терезы, я часто сворачивал от Демосфенова моста на тропинку, которая поднималась на холм Пишеве́н, откуда весь город был как на ладони.

Дорога через холм Пишевен была самая короткая.

Здесь, как и в квартале Святой Терезы, шло бурное строительство бараков. Часто я избирал дорогу через Пишевен не только потому, что так было ближе, а потому, что мне приятно было смотреть, как бедные люди, стремясь к независимости, строили импровизированные жилища, которые казались мне верхом красоты, как любое творение человека-первооткрывателя.

Моя мать и бабушка, несомненно, отнеслись бы к ним с сочувствием. Люди приняли единодушное решение и выполняли его сообща.

Эти негры, весело строившие после работы дощатые хижины среди кустарника, несомненно могли бы построить прекрасный город, расцвеченный всеми красками их фантазии, но мечты разбивались о печальную действительность, и силы их, весь их творческий порыв уходили на создание жалких лачуг.

НОВЫЕ СОСЕДИ

С величайшей неохотой расстался я с кварталом Святой Терезы.

Моя мать получила у своего хозяина разрешение взять меня к себе на каникулы на несколько недель и по совету одной своей подруги сняла мне комнату рядом с Аллеей Дидье. На той же высоте, что и вилла мосье Лассеру, в стороне от дороги приютилось штук двадцать домишек, — там жили шоферы и служанки квартала, которые по какой-либо причине не ночевали у хозяев.

Это негритянское поселение называлось Петифо́н. Обнищавшие белые построили домики специально для сдачи неграм: таким образом они добывали себе верный кусок хлеба вроде как честным путем. Несмотря на то что домики в Петифоне были похожи на домики квартала Святой Терезы, мне они больше напоминали Негритянскую улицу.

Вначале я очень обрадовался, что мать смогла снять мне там комнату и перевезти туда на разболтанном грузовике железную кровать, некрашеный стол, два стула, табурет, две этажерки и посуду, которые составляли нашу обстановку в квартале Святой Терезы.

С трудом привыкал я к потере свободы. Но после начала занятий я смирился с новой обстановкой. Ведь Аллея Дидье была символом респектабельности и благосостояния!

Во всяком случае, подобострастие, угодливость и послушание, характерные для поведения слуг, с которыми я общался теперь, говорило об их преклонении перед своими хозяевами и об уважении к их местожительству. Они старались вести себя как можно тише, не проявляя порывистости, свойственной неграм, чтобы не нарушить священной тишины богатого квартала.

А между тем белые хозяева Аллеи Дидье показывались весьма редко.

Утром, в полдень и вечером я видел их в глубине роскошных автомобилей, бесшумно выезжающих из ворот или въезжающих в ворота. То это был холеный мужчина, небрежно откинувшийся на подушки. То белая женщина, одетая, как колибри. Или дети, похожие на ангелочков в праздничный день.

Обслуживание этих людей было профессией и целью существования жителей Петифона.

Здесь я оказался среди неизвестной мне доселе категории негров.

Нет, в конечном счете Петифон не был похож на Негритянскую улицу, и я не чувствовал себя с его обитателями так свободно, как с моими друзьями из Петиморна или квартала Святой Терезы.

Жители Негритянской улицы и Петибурга как каторжные гнули спину на полях беке; они терпели свое угнетение, но не обожествляли угнетателей. Они не простирались перед ними ниц. А обитатели Аллеи Дидье были преданы своим хозяевам и из кожи вон лезли, чтобы им угодить.

А мне казалось странным, что моя бабушка и мать обязаны ублажать, обслуживать, продлять жизнь некоей категории людей, которые сами ничего не делали и не считали себя обязанными что-нибудь делать моей матери и бабушке в благодарность за их услуги.

Вскоре я познакомился с одним шофером из нашего квартала. Мы с ним повстречались не в Петифоне, где он жил, а на дороге. Когда я шел в лицей, он часто проезжал мимо на машине. Он останавливался и предлагал подвезти меня. Он знал, конечно, что я сын служанки мосье Лассеру.

Мне это было кстати: надоедало по четыре раза в день — и под дождем, и под раскаленным солнцем, от которого таял асфальт, — шагать с Аллеи Дидье в центр города.

Шофер был молод — не намного старше меня. И весельчак, каких мало! Вечно он пел или насвистывал что-нибудь. Он был холост и по вечерам, когда рано кончал работать, заходил ко мне, к величайшей моей радости. Я страшно боялся, как бы он со мной не соскучился. В это время я безумно увлекался чтением — не столько литературой, сколько вообще печатным словом — и сводил любой разговор к прочитанным книгам и их героям.

Но он сам задавал тон нашим беседам — своим пением, шутками. Он не стучался в мою дверь, а, вернувшись домой, свистел призыв своего сочинения, ставший нашим паролем, и я вторил ему. Несколько минут спустя он являлся ко мне. Открыв дверь, он заставал меня за чтением или за приготовлением уроков.

— Привет, Жо! — кричал он. — Как прошел день, хорошо?

— Да, а у тебя?

— Ах, эти старые беке хотели испортить мне настроение, но я не поддался!

— Но что случилось?

— О, ничего особенного. Но у беке всегда руки чешутся отлупить негра, который им служит.

Он садился на постель, располагался поудобнее и немедленно выдавал какую-нибудь смешную историю, неважно о чем: любое происшествие становилось в его изложении забавным и веселым.

Звали его Карме́н.

До чего же я стеснялся первое время называть женским именем такого сильного, мужественного парня! Но потом я стал находить, что, наоборот, это имя страшно ему подходит; пожалуй, оно заключает в себе столько вызова, темперамента и непосредственности, что совсем не годится для женщины.

Во время наших бесед Кармен постепенно поведал мне историю своей жизни.

Все мальчики, родившиеся до него у его матери, умирали или при рождении, или в раннем возрасте. А девочки оставались в живых.

— Моей матери не везло с мальчиками, — сказал он. — Поэтому не успел я родиться, как отец поспешил замаскировать меня женским именем, первым, какое пришло ему в голову, — Кармен. Страшный хитрец мой папаша. Благодаря его уловке я здо́рово укоренился в жизни. Чего я только не вынес!..

Кармен родился на плантации.

Все, что он рассказывал о своем детстве, было до такой степени похоже на Петиморн, что мне казалось, что он мог бы быть товарищем моих игр двенадцать лет назад.

Но Кармен не пошел в обход, как я. Он пошел по пути, естественному для всех, родившихся на Негритянской улице. Он не приводил подробностей, но в ходе наших разговоров мне стало ясно, как протекли первые двадцать лет его жизни на плантации.

— Смотри, — говорил он мне, отворачивая ворот рубашки. — Видишь этот шрам на затылке? Похоже на след от ошейника? Так вот, это первое воспоминание моего детства.

Папа, мама и пять старших сестер — все отправились на работу. Две младшие сестры клали меня на подстилку на полу хижины, закрывали дверь и уходили играть с другими детьми.

Однажды мне захотелось пить; я плакал, кричал и пополз на свет, который проглядывал из-под двери. Дверь снизу прогнила от сырости, и в ней было отверстие; я сунул в него голову. Но не смог протиснуться ни вперед, ни назад — застрял.

Я кричал изо всех сил. Но сестры были слишком далеко.

Не знаю, сколько времени я так пролежал. Родители, вернувшись, нашли меня с почти перерезанной шеей. Не так-то легко было вытащить меня из-под двери. Я-то ничего не помню: я слышал об этом от матери. И запомнил на всю жизнь.

Кармен часто рассказывал мне про этот случай, и каждый раз по-разному: то с возмущением, то с сарказмом, то с гордостью.

В другой раз, когда у нас разговор зашел о быках, Кармен сказал мне:

— Ты знаешь, когда мне было лет семь, бык наступил мне на спину. В те времена я был «головой рубашки». То есть носил вместо рубашки джутовый мешок с прорезями для головы, рук и ног и водил под уздцы головного быка повозки. Однажды после сильного дождя ноги рабочих, копыта животных и колеса повозок превратили дорогу в настоящее месиво. На каждом шагу — плюх! — я тонул по колено. Возчик осыпал меня проклятиями и угрозами. Я изнемогал… Представляешь себе: идти много часов подряд по липкой земле, в которой ноги вязнут так, что их и не вытащишь? «Пошевеливайся, лентяй! — кричал мне возчик. — Или я тебя огрею хлыстом по заду. Я не хочу, чтобы меня наказал надсмотрщик за то, что ты болтаешься у быков под ногами!» Ноги не держали меня, сердце разрывалось от страха, я споткнулся и упал…

Возчик сам вытащил меня из грязи. Он соскочил с повозки, когда первый бык наступил на меня. Удивительно, как он не сломал мне хребет!

Потом Кармен был погонщиком мулов и долго пролежал в больнице после одного падения, когда сломал себе ключицу.

После этого он пошел на военную службу.

Ах, это тоже было нелегкое испытание!