Жозеф Рони-старший – Айронкестль. Гибель Земли (страница 11)
– Позовем Курама, – сказал сэр Джордж.
Курам молча выслушал план белых.
– Хорошо! – ответил он. – Курам будет зорко смотреть, и его товарищи тоже. Но хитрость Коренастых неисчерпаема. И всегда нужно опасаться побега. Вот что я только что нашел.
Он показал пучок фиговых листьев, связанных стебельками травы; у некоторых были оторваны края, другие продырявлены с поразительной симметрией.
– Один из пленников уронил этот знак у кустарника. И это явно неспроста. Почему бы их просто не убить? – вздыхал Курам, горестно вскидывая руки к лицу.
Надзор усилился. Весь день пленных держали с закрытыми лицами. Ночью в их палатке ставили стражу, а выпуская погулять, спутывали ноги. Но, невзирая на все предосторожности, они оставались предметом постоянного беспокойства.
Сквозь маску бесстрастия Айронкестль, Филипп и Мюриэль стали улавливать мелькавшее в глазах коварство, в легком содрогании рта или ресниц читать их ненависть и их упования. Когда дикарей лишили возможности шпионить в продолжение целого дня, они явно озлобились. Позы выражали скрытую угрозу, а самый несдержанный из них бормотал какие-то слова, в которых легко было угадать ругательства…
Но затем, казалось, они покорились своей участи. При свете костров, на биваке, они сидели неподвижно, погруженные в тайные думы.
– Ну, – спросил однажды вечером Филипп Курама, – они все еще говорят со своими?
– Говорят, – серьезно ответил Курам. – Они слушают и отвечают.
– Но каким образом?
– Они узнают все что можно в вое шакалов, леопардов, гиен, в крике ворон. А отвечают посредством земли.
– Но разве вы не стираете их знаков?
– Стираем, господин, но не все, так как мы не все знаем. Коренастые хитрее нас!
Была очаровательная ночь. Легкий ветерок дул с земли к озеру. Костры пылали ярким пламенем. Из чащи леса доносился ропот тайной, скрытой во тьме жизни. Филипп смотрел на созвездие Южного Креста, трепетно отражающееся в воде… На минуту рядом с ним очутилась Мюриэль. Окутанная красным светом и голубым сумраком, она скользнула, как видение. Филипп сладостно и по временам мучительно вдыхал ее присутствие; она пробуждала в нем все, что только может быть таинственного в сердце мужчины. Вскоре ночь стала такой волшебной, что Филипп почувствовал, что никогда ее не забудет.
– Нет ничего менее похожего на ночь в Турине, – сказал он. – И однако, эта ночь напоминает мне именно одну такую туринскую ночь, ночь на берегу Лауры, у замка Шамбор. Только та была, можно сказать, успокаивающая, а эта страшная.
– Почему страшная? – спросила Мюриэль.
– Здесь все ночи страшные. В этом – мрачное обаяние природы.
– Правда! – прошептала молодая девушка, содрогнувшись при воспоминании о кольцах пифона. – Но я думаю, мы еще пожалеем об этих ночах.
– Глубоко пожалеем! Здесь пред нами раскрылась новая жизнь! И какая могучая!
– Мы видели Начало, о котором говорит Библия.
Он склонил голову, зная, что ни одним словом нельзя оскорбить верований Мюриэль, впитанных ею от поколений веровавших женщин и мужчин. Как и Гертон, она жила двумя разными жизнями: в одной заключалась ее вера, никогда не затрагиваемая разумом, в другой – свершался земной жребий, и здесь она думала свободно, применяясь к обстоятельствам.
– А кроме того, – с некоторой робостью продолжал он, – здесь разлила свой пленительный ореол ваша красота. А большей сладости и быть не может! С вами, Мюриэль, мы всегда оставались в том мире, где господствуют люди… с вами наши палатки – человеческие жилища, наши вечерние огни – домашний очаг. Вы – символ самого прекрасного и радостного в человеке! Вы – наша лучшая надежда и предмет нежнейшей нашей заботы.
Она слушала его с любопытством и трепетным вниманием, чувствуя себя любимой. Но хотя сердце ее было смущено, девушка еще не знала, предпочла ли бы она Филиппа всем другим мужчинам, и потому осторожно выбирала слова.
– Не нужно преувеличивать, – сказала она. – Не такое уж я сокровище… И чаще всего я не утешение, а обуза.
– Я не преувеличиваю, Мюриэль. Даже если б вы не были столь прекрасной, и тогда было бы несравненной милостью видеть ваше личико в грубом мужском обществе так далеко от нашей светлой родины!
– Ну для одного вечера обо мне сказано довольно много, – прошептала она. – Лучше взгляните, как очаровательно дрожат звезды на ряби озера.
Она стала напевать:
– Я вижу себя маленькой девочкой, сидящей у озера, вечером, в родной стране, и кто-то около меня напевает эту песенку…
Вдруг она остановилась, обернулась, и оба увидели пробирающегося ползком мимо костров и бросившегося в озеро Коренастого.
– Это один из наших пленников! – воскликнул Филипп.
Курам, два негра и сэр Джордж уже бежали вдогонку. Они остановились, устремив глаза на водную равнину. Там копошились пресмыкающиеся, гады, рыбы, но ни одной человеческой фигуры не было видно.
– Лодки, скорее! – приказал Гертон.
В одну минуту разборные лодки были готовы, и два отряда, одетые в свои доспехи, двинулись по озеру. Но все поиски были напрасны: пленник или скрылся, или утонул.
Было непонятно, каким путем Коренастый бежал, так как он был связан, и палатка с пленными бдительно охранялась двумя часовыми.
– Видите, господин! – сказал Курам по возвращении лодок.
– Вижу, – печально ответил Айронкестль, – что ты был прав: этот Коренастый оказался хитрее нас.
– Не только он, господин. Его освободило их племя.
– Племя? – насмешливо воскликнул Гютри.
– Племя, господин. Оно доставило орудие, чтоб разрезать веревки… и, может быть, жгучую воду.
– Что это за жгучая вода? – спросил с тревогой Гертон.
– Это вода, которая выходит из земли, господин. Она жжет траву, деревья, шерсть и кожу. Если Коренастые налили этой воды в углубление какого-нибудь камня, она могла помочь пленному.
– Посмотрим!
Но пол палатки не обнаружил никаких следов какого-либо едкого вещества.
– Курам любит рассказывать басни! – проворчал Гютри.
– Если бы, – сказал сэр Джордж, – вот здесь обрывок веревки, явно обгорелый.
– Нет! – отрицательно покачал головой Гертон, продолжавший осматривать кусок веревки. – Это сожжено не огнем.
– Тогда почему же они так медлили воспользоваться этой проклятой жидкостью?
– Потому что жгучую воду нелегко достать, господин, – ответил Курам, слышавший вопрос. – Можно идти целые недели и даже месяцы – и не встретить ее.
– Напрасно мы не взяли с собой собак, – заметил Филипп.
– Тогда нужно было бы ждать, пока их доставят с Антильских островов или из Вера-Крус, а у нас не было времени.
– Выдрессируем шакалов, – полушутя-полусерьезно предложил Гютри.
– Я предпочел бы довериться горилле, – возразил Айронкестль. – Коренастых она прямо-таки не переваривает.
– Это правда, господин, – вмешался Курам. – Бессловесный человек – враг Коренастых.
– А ты считаешь, что его можно выдрессировать?
– Тебе можно, господин, но только одному тебе!
Гертон принялся за дрессировку гориллы. В первые дни, казалось, ни одна мысль не способна была пробить этот гранитный череп. Когда гориллу сводили с Коренастыми, ее охватывало сильное возбуждение, от которого она вся дрожала; расширившиеся зеленоватые глаза метали молнии и выражали свирепую ярость. Но несколько дней спустя что-то как бы вспыхнуло в сознании животного подобно внезапно распускающемуся тропическому цветку. А еще некоторое время спустя животное, казалось, окончательно поняло, что оно должно следить за пленными.
Оно садилось на корточки перед их палаткой, тщательно принюхивалось, осматривалось кругом. И вот однажды Курам подошел к сидящему у огня Гертону и сказал:
– Господин, бессловесный человек почуял Коренастых. Они близко.
– Все на местах?
– Да, господин. Но нападения нечего бояться.
– Так чего же еще?
– Не знаю. Нужно следить за припасами, за пленными и за землей.