Жоржи Амаду – Подполье свободы (страница 9)
Поэт спросил про Пауло, но Артур, вместо того чтобы ответить, повернулся к старому профессору медицины, который настойчиво вопрошал сенатора Флоривала:
— Вы действительно не верите в возможность переворота?
— Что касается меня, я не верю… — сказал Артур
Поэт принял таинственный вид и приблизился, чтобы послушать, что откроет депутат Артур Карнейро-Маседо-да-Роша, один из самых влиятельных лидеров кампании в пользу кандидатуры губернатора Сан-Пауло на пост президента республики. Сенатор слегка наклонился, чтобы лучше слышать.
— Армия дала слово, что выборы будут проведены нормально. Честь армии поставлена на карту! Мы не можем сомневаться в том, что армия сдержит слово, иначе в Бразилии ни во что нельзя верить.
— Ну да, армия… — робко согласился профессор; чувствовалось, что он не очень в этом убежден.
— А интегралисты? С ними нужно считаться, — вставил Сезар Гильерме, затягиваясь сигарой между отдельными фразами.
— Интегралисты… — Артур сделал пренебрежительный жест рукой. — Они много кричат и мало делают. Угрозы, угрозы и ничего больше… Пустая болтовня…
— И все-таки они — сила, — возразил поэт. — Фашизм распространяется во всем мире. Посмотрите на Германию, на Италию, а теперь на Испанию. Только что Коста-Вале говорил нам об этом. Такова европейская действительность.
Старый профессор кивнул головой. Теперь это было уже не боязливое согласие, а слова человека, убежденного в том, что он говорит:
— Да, они — сила. Они растут изо дня в день и опираются на поддержку церкви, правительства, флота. Даже на многих в армии… Я не политик — я ученый, проводящий всю жизнь в своем кабинете, — но их идеи мне по душе… Эти люди серьезны, преисполнены патриотизма, проявляют уважение к религии и к государству…
Лакей подал на серебряном подносе коктейли. Профессор отказался; Артур, сенатор и Сезар Гильерме взяли по рюмке. Жозе Коста-Вале, стоя немного поодаль, продолжал беседу с одним из гостей. Артур задумчиво посмотрел сквозь хрусталь рюмки.
— Я допускаю, — сказал он, — что в интегралистской доктрине есть здоровые и серьезные принципы, способные воодушевить молодежь. Допускаю даже, что интегралисты обладают известной силой. Но у них нет хороших руководителей…
Поэт прервал его:
— Ну, не скажите. Плинио[15] у них идол…
— Он был моим учеником в фармацевтической школе, — сказал профессор. — Я ему на втором курсе поставил на экзамене хорошую отметку. Не знаю, вспомнит ли он меня… — В голосе его послышались меланхолические нотки.
Однако Артур не верил в престиж Плинио Салгадо.
— Он одержимый, фанатик, а не политический деятель… Кроме того, у них недостаточно сил, чтобы одним совершить государственный переворот… Ни у них, ни у Жетулио…
— А если они объединятся? — Поэт принял еще более таинственный вид. — Вы же знаете, что в действительности переговоры между Плинио и Жетулио начались уже давно. Роль посредника играет Шико де Кампос[16].
Все знали, что поэт близок к де Кампосу, бывшему министру просвещения, и поэтому его сообщение вызвало неприятное продолжительное молчание. Тогда сенатор Венансио Флоривал впервые за весь вечер открыл рот. Он давно уже выпил свой коктейль и теперь потрясал рюмкой, как оружием.
— Я поддерживаю сеньора Армандо. — Его голос звучал грубо, как у человека, привыкшего распоряжаться на своих плантациях. — Если эти проклятые выборы состоятся, в чем я, впрочем, сомневаюсь, вся моя округа будет голосовать за него. Но я не лгун и не берусь утверждать, что интегралисты неправы. Однажды они явились ко мне с подписным листом. Я пожелал узнать, на что им деньги. «На борьбу с коммунизмом», ответили мне. Я от всего сердца подписался на двадцать конто[17]. Нам действительно нужно покончить с коммунистами. И кто хочет это сделать — будь то Армандо Салес, Зе Америко[18], Жетулио Варгас или Плинио Салгадо, будь то американец, англичанин или немец, — может на меня рассчитывать.
— Коммунисты, — сказал поэт Шопел, — получили сокрушительный удар в 1935 году: их лишили головы. Раз Престес[19] в тюрьме, что они могут без него сделать?
— Что они могут сделать? — Сенатор воодушевился, жестикулируя и потрясая рюмкой прямо перед животом поэта, будто это был кинжал, которым он хотел его поразить. — Вот что я вам скажу, Шопел: эти бандиты сумели — не знаю, каким образом, — связаться с людьми моей фазенды[20] и забить им голову всякой ерундой. И вот, может быть, поэтому, в один прекрасный день ко мне явились для переговоров колоны[21] и потребовали подписания трудовых контрактов со всякими там пунктами, чтобы гарантировать права крестьян. Это они-то крестьяне! Вы представляете? «Права крестьян!» Ведь надо же додуматься! Я никогда в жизни не предполагал увидеть что-либо подобное. Все это — затея коммунистов! Конечно, я их всех выгнал с фазенды, а двоих даже избил кнутом. Несколько ударов кнута научат их почтению.
— Это конец света, — сказал профессор. Он был напуган в одно и то же время и дерзостью колонов и цинизмом, с которым сенатор говорил об избиении людей кнутом.
Артур дал волю своему «антижетулизму»:
— Все это результат трабальистской демагогии Жетулио с его законами, охраняющими права рабочих, с его министерством труда и с его трудовой юстицией[22]. Все это вскружило голову рабочим, а теперь и колонам, и работникам фазенд. Жетулио разворошил осиное гнездо…
Сенатор, однако, не соглашался:
— Ну, что вы, сеньор Артур, что вы! Я мужлан, образования не получал, но вот что я вам скажу: то, что Жетулио сделал, — прекрасно; он не раздразнил ос — нет, наоборот, сеньор, — он их успокоил. Он создал трудовую юстицию, но вместе с тем покончил с забастовками. Чего большего могут желать промышленники? Вовсе не эти законишки, изданные для отвода глаз, сбивают с толку людей. Ну, а что касается фазенд, то для них он никаких законов не издавал, это уж точно. Это все коммунисты забивают людям головы. И нужно покончить с этими бандитами. Лично я уже отдал распоряжение: если кто-либо из них появится на фазенде, — бить палками. Живым он оттуда не уйдет, клянусь богом!
Артур засмеялся.
— Правосудие на месте, сенатор! Как в колониальные времена[23].
— А знаете, сеньор Артур, в те времена было кое-что и хорошее.
— Рабы… — Артур продолжал смеяться.
— Хотя бы… — согласился сенатор. — Раб никогда не пришел бы требовать трудового контракта…
Шопел взял сенатора под руку.
— Последний сторонник рабовладения в Бразилии… Берегитесь, сенатор, враждебные газеты могут устроить шум из-за этой вашей любви к колониальным временам.
Плантатор расхохотался.
— Я человек откровенный, Шопел. Не умею писать стихи, как это делаете вы, и не умею произносить красивые речи, как это делает наш сеньор Артур. В сенате я рассматриваю проекты и если вижу, что они годятся, голосую за них. Если я и говорю о чем-то, то лишь для того, чтобы высказать, что думаю. Вы считаете меня сторонником рабовладения? Ну что ж, и я, и Коста-Вале со своим банком и фабриками, и комендадора да Toppe со своими предприятиями, и Артур со своими акциями в фабриках Коста-Вале, и вы сами, живущий в достатке именно потому, что все это еще существует, — все мы в какой-то мере сторонники рабовладения. Мы приказываем, а другие должны подчиняться; учтите, что рабы всегда более покорны, чем те, кто работает за плату. Плохо то, что мы разъединены. Надо брать пример с интегралистов: они хотят всех объединить против коммунизма… — Он становился все красноречивее. — Если кто родится бедным, значит бог сделал его бедным, — ведь бедные и богатые были всегда; это коммунисты хотят изменить то, что сотворено господом…
Вернувшийся к группе Коста-Вале согласился:
— Разумные слова! Вы посмотрите, какая разница между гитлеровской Германией и Францией «Народного фронта»[24]. В Германии порядок, точность в работе, быстрые темпы, никаких забастовок, волнений, митингов. Во Франции анархия, коммунисты угрожают наиболее почитаемым государственным установлениям.
— А Испания… — пожаловался поэт. — Испания, утопающая в крови…
— Коммунисты — бандиты! — заключил сенатор.
— Гитлер покончил с ними в Германии и покончит с ними во всем мире, — заявил Коста-Вале с уверенностью человека, только что прибывшего из Европы. — Я собственными глазами видел то, что сделал Гитлер. Поразительно! Это великий человек!
Он взял Артура под руку и отвел его в сторону.
— Когда прием закончится, не уходи. Я хочу с тобой поговорить…
Все замолкли. Сенатор стал прощаться: он любил ложиться рано. Но прежде чем уйти, он сказал:
— Если произойдет переворот, я потеряю место сенатора, но это не так важно. Лишь бы создать сильное правительство, способное расправиться с коммунистами; оно сможет рассчитывать на мою поддержку…
Профессор был взволнован; он спросил Шопела, который хорошо знал Плинио Салгадо и даже издавал его книги:
— Вспомнит ли меня доктор Плинио? Я ведь в течение двух лет был его преподавателем…
Поэт казался погруженным в размышления. Неожиданно он спросил профессора:
— Скажите, доктор Мораис, почему бы вам не вступить в «Интегралистское действие»?
Получив такое предложение, профессор несколько смутился.
— Я никогда в жизни не занимался политикой: круг моих интересов всегда ограничивался врачебным кабинетом, факультетской лабораторией и студентами.