Жоржи Амаду – Подполье свободы (страница 129)
Новые мысли и новые вопросы возникали перед ним. Однако, несмотря на серьезность положения, вызванного прибытием в Куиабу Эйтора, Гонсало чувствовал, что сознание его стало ясным, как свежий воздух ночи; он вдыхал могучий аромат земли, прислушивался к мелодичному стрекотанию кузнечиков, ощущал легкое дуновение ветерка — предвестника утренней зари.
Гонсало не пугали трудности. Единственное, чего он боялся, — не расслышать голоса своей партии, утратить чувство гармонического единства с партией, которая, преодолевая человеческие страдания и бедствия, творит жизнь — счастливое завтра для людей.
На следующий день, рано утром, Гонсало явился к учителю и стал его расспрашивать о том, как здесь появился Эйтор и какие у него имелись документы. Учитель чрезвычайно удивился: он ни минуты не сомневался, что Эйтор мог оказаться кем-нибудь другим, а не тем, за кого он себя выдавал: руководящим работником Национального комитета партии. Он прибыл с рекомендацией Сакилы, а Сакилу учитель знал по своей поездке в Сан-Пауло. Имя Сакилы было известно и Гонсало: о нем говорил Карлос, когда был у Гонсало в долине. Но то, что Карлос сказал ему про Сакилу, только укрепило его в подозрениях об истинной сущности Эйтора. Учитель схватился руками за голову; он не мог этому поверить. Как же установить истину?
Учитель был человек добрый и доверчивый; в его глазах за стеклами очков чудилось что-то детское. Он не пытался скрыть своей растерянности, в которую его повергло решительное утверждение Гонсало относительно Эйтора.
— А если окажется, что он не провокатор? Если все это — лишь подозрения, лишенные всяких оснований? Наконец, он же известен в партии… Что скажет о нас национальное руководство?
— Скажет, что мы бдительны. Вот все, что оно может сказать. Ответственность я беру на себя.
— Он приехал с рекомендацией Сакилы.
— У этого Сакилы были какие-то нелады с партией. Мне об этом известно. Возникал вопрос о его исключении…
— Боже мой, какое затруднительное положение! А мы вчера вечером отдали ему все деньги, что нам удалось собрать за последнее время: вклад нашего района в центральную кассу партии.
— Этот субъект еще долго собирается здесь пробыть?
— Сегодня или завтра он должен выехать в Гойаз…
Учитель нервно ходил по комнате. Гонсало поднялся со стула; его огромное тело, казалось, заполнило собой всю комнату. Было в нем нечто настолько бесспорно честное, что учитель вдруг поверил его подозрениям, несмотря на то, что против Эйтора не было никаких улик.
— Есть только один выход. Вы или кто-либо другой из ответственных товарищей должен немедленно отправиться в Сан-Пауло. Связаться с партийной организацией, все выяснить. Если этот человек вне подозрений, я готов принять на себя ответственность за свои слова. Если он провокатор — а я так продолжаю думать, — деньги пропали… Но это меньшее зло. Самое важное — спасти организацию, товарищей, работу. Вы представляете, какой опасности подвергается весь район? Надо, чтобы кто-нибудь возможно скорее поехал в Сан-Пауло.
— Мне никак нельзя. Но один товарищ в нашей организации бывал в Сан-Пауло и знает тамошних партийных работников. Он тоже не одобряет новый политический курс.
— Кто он такой?
— Железнодорожник, хороший товарищ. Он много спорил с Эйтором.
Это сообщение обрадовало Гонсало.
— И он тоже? Значит, не один я сомневаюсь. Ну что ж, пошлите его.
— А вы? Что вы будете делать?
— Сегодня утром я уже покинул гостиницу. Оставаться там опасно. Вы должны меня устроить где-нибудь, чтобы я смог дождаться возвращения вашего товарища из Сан-Пауло. Я не вернусь в долину, пока не узнаю правду. Без этого невозможно работать. Знаете вы надежное место, где бы я мог поселиться?
— Как будто да. Дом, где останавливался Карлос. Это за городом. Дом принадлежит одному товарищу, который был раньше активным работником партии. Потом женился, переменил местожительство и отошел от работы, но остался хорошим, верным товарищем. У него безопасно…
Да, в этом небольшом домике на границе земель крупной фазенды было безопасно; вокруг никаких соседей. Гонсало помогал хозяину в полевых работах. Хозяйка, обрабатывавшая землю вместе с мужем, не задавала Гонсало никаких вопросов.
Как-то ночью, дня через два после того, как Гонсало поселился на новом месте, в комнату, где был повешен гамак для ночлега великану, — это была комната, в которой хранились лопаты, кирки, лошадиная упряжь, — вошел хозяин.
— Пришел Валдемар с кем-то еще. Хотят вас видеть.
Гонсало вскочил с гамака. Что это значило? Железнодорожник отправился всего лишь день назад, он еще не успел добраться и до Сан-Пауло. Его возвращения можно было ждать не раньше, как через неделю. Гонсало почти бегом устремился в комнату. При его появлении двое поднялись навстречу: учитель и какой-то худощавый молодой человек с серьезным лицом. Он представился Гонсало:
— Меня зовут Жоан, я приехал из Сан-Пауло, у меня рекомендация Витора. — И он показал Гонсало в полураскрытой руке нелегальное удостоверение.
Гонсало посмотрел на небольшой лоскуток красной ткани[136]. Его лицо осветилось улыбкой.
— О! Ты, товарищ, прибыл вовремя. Я знал, что партия не замедлит появиться!
Они горячо обнялись. Гонсало почувствовал, что его сердце забилось учащеннее, и сжимал Жоана в своих объятиях, как бы желая убедиться в том, что это не сон.
— Нет, я прибыл не вовремя, а с большим опозданием. Этот бандит уже успел навредить во всем районе, и самое худшее, что ему удалось узнать о твоем существовании.
— Он работает в полиции?
— Если еще нет, то скоро будет.
Учитель нервно потирал руки.
— Вы оказались правы. Но как его можно было заподозрить?..
— Он выехал в Гойаз, — сказал Гонсало.
— Тамошние товарищи уже предупреждены, и они окажут ему прием, какого он заслуживает. Это — агент Сакилы, самый зловредный из этой шайки бандитов.
— Я ни о чем не знаю… — улыбнулся Гонсало.
— Да, правда… — Жоан тоже слегка улыбнулся в ответ. — Но мы обо всем сейчас поговорим…
— Пока вы будете разговаривать, я побеседую с хозяином дома, — сказал учитель. — Когда кончите, позовите меня.
Выслушав рассказ Жоана, прочитав материалы — номер «Классе операриа» с сообщением об исключении из партии Сакилы и его группы и о раскрытии мошеннических махинаций Эйтора, характеристику «политического курса» отколовшейся группы как проявление самого подлого реформизма на службе у латифундий и иностранного капитала, — Гонсало сказал Жоану:
— Я себя чувствовал так, словно вся тяжесть вселенной давила мне на сердце. Теперь легко… Жаль только, что этого мерзавца нет здесь передо мной, — я бы ему показал! — Он сжал огромный кулак, но с огорчением сразу разжал его: поздно. И продолжал: — Прежде всего, товарищ, я должен признать, что был недостаточно бдителен. Я даже не потребовал у этого субъекта документов и не спросил у товарища Валдемара, какого рода удостоверение тот ему предъявил. Я сразу же стал с ним разговаривать. И только когда он выложил передо мной весь свой запас вздора, у меня зародилось подозрение. Но это после того, как я открыл ему все о долине…
— Знает ли он, кто ты в действительности? Или считает тебя Мануэлом, приехавшим из Сан-Пауло?
— Знает. Потребовал от меня подробного отчета о всей моей деятельности. Следовательно, ему теперь все известно…
— Это оказывается более серьезно, чем я думал.
— Только ночью, после встречи с ним,
— Здешние товарищи тоже заслуживают упрека. И мы, в Сан-Пауло, — тоже. Нам следовало послать сюда кого-нибудь, кто бы переговорил с товарищами и с тобой. Поглощенные собственной работой, мы не удосужились это сделать. Но это никак не оправдывает нашу халатность, наш серьезный промах. Мы играли безопасностью целой районной партийной организации, рисковали срывом важной работы. Этот вопрос должен быть обсужден Национальным комитетом.
— Но что теперь делать? — спросил Гонсало. — Ему известно, что я здесь и подготовляю кабокло к отпору новому вторжению в долину; он знает, что я организовал ячейку из крестьян…
— Мы пришлем кого-нибудь в помощь тебе.
— Ты считаешь, что я могу там оставаться? Мне ничего другого не хочется. Кабокло меня полюбили; не знаю, отнесутся ли они с таким же доверием к моему преемнику? Я там уже давно, ко мне привыкли…
Жоан опять улыбнулся: ему понравились слова Гонсало.
— Разумеется, ты должен остаться. Никто лучше тебя не справится с этой работой. Только нельзя дольше оставаться на положении обыкновенного жителя долины, занятого обработкой своего клочка земли: наступило время перейти на нелегальное положение, исчезнуть из долины и с фазенд, превратиться в лесной призрак… — закончил он, снова дружески улыбнувшись.
Великан поднялся, закрыв своей огромной фигурой керосиновый светильник так, что, казалось, в комнате потемнело.
— Сейчас я расскажу тебе, как обстоит дело в долине и на фазендах. Мне еще самому не совсем ясно дальнейшее развитие событий, — хочу посоветоваться…
— Прекрасно. Обсудим, и я передам наш разговор национальному руководству. Товарищ, который сюда приедет, привезет тебе конкретные указания… — Он помолчал и, прежде чем его собеседник начал говорить, добавил: — Мы пришлем тебе хорошего активиста, опытного в борьбе, но мало знающего деревенские условия. Он пережил недавно сильное потрясение. Во время забастовки в Сантосе была убита его жена. Мы хотим отвлечь его от мучительных воспоминаний и одновременно спасти от полиции: за организацию забастовки он привлечен к судебной ответственности. Он — негр, здесь его имя будет Эзекиэл. Ты можешь вполне на него положиться.