Жоржи Амаду – Подполье свободы (страница 104)
И вот тогда в битву были введены войска, явился полковник со своими солдатами. Цели полковника были ясны и точны: погрузить кофе на нацистский корабль, помочь генералу Франсиско Франко, который в Испании сражался с таким же врагом, что восстал и в Сантосе. Полковник-интегралист заставил своих солдат грузить корабль. После погрузки оставалось только покончить с забастовкой. Приставить солдата с винтовкой и штыком к каждому непокорному забастовщику, чтобы принудить его при помощи столь убедительного довода отправиться в порт и возобновить работу. Не спускать с них бдительного взора и не снимать руку с пулемета, чтобы пресечь всякую попытку к протесту после того, как бастующие будут вынуждены вновь приступить к работе. К каждому забастовщику — по солдату с ружьем!..
И когда с забастовкой будет покончено, полковник возвратится в Рио принимать поздравления, давать интервью газетам и — как знать? — может быть, получить повышение.
Врагов не сломили ни голод, ни плети, ни тюрьмы, ни конские копыта; этого добьется он — полковник со своими солдатами. Ему надо было только отдавать команду — ясную и точную боевую команду.
Так говорил полковник-интегралист молодому капитану, объясняя положение забастовщиков, которое благодаря «образцовой работе полиции» было ему известно во всех подробностях.
— Солдаты выволокут забастовщиков из жилищ; многих приведут в доки прямо из тюрьмы — всех, за исключением главарей и иностранцев. Этих мы сошлем на остров Фернандо-де-Норонья. А для того чтобы они все без исключения работали, за спиной каждого из этих каналий будет поставлен солдат с ружьем.
Капитан, с которым разговаривал полковник, не был интегралистом. Он был просто-напросто армейским офицером и никогда не вмешивался в политику. Он гордился своими нашивками, считал честью носить свой мундир. Ему не нравилось, что в порту стоял английский военный корабль: в пушках, направленных на город, он видел что-то оскорбительное для его родины. И ему точно так же не понравились только что полученные от полковника приказания: вытаскивать рабочих из домов и силой гнать на работу. Было такое время — в период империи, — когда хотели заставить войска охотиться за рабами. Но офицеры сказали: «Нет, мы не палачи!» и отказали хозяевам энженьо — не дали посылать солдат охотиться за неграми.
А разве сейчас приблизительно не то же самое? Разве для этого он проходил курс в военной школе, изучая стратегию и тактику; давал перед развернутым знаменем торжественную присягу? Он мечтал о жарких боях, о пороховом дыме, о кровавой славе поля брани. Он был обманут в своих мечтаниях: ему предстояло быть всего-навсего новым палачом и охотником за безоружными рабочими.
Бесчеловечный полковник-интегралист отдал этот приказ подчеркнуто торжественным тоном. На честном лице капитана появилась гримаса отвращения.
— Что вы об этом думаете, капитан? — спросил полковник.
— Это не та война, о какой я мечтал. Перед нами не солдаты противника.
— Не может быть более опасного врага, чем эти проклятые коммунисты. Они — враги церкви, родины и семейного очага. Враги установленного порядка, повинующиеся своим вожакам — иностранцам. Сражаться против них, капитан, — это честь. И мы ведем эту войну, настоящую войну.
Полковник умолк, довольный своей речью. Замолчал и капитан, но не потому, что был убежден. В наступившем молчании полковник принялся искать какие-то другие решающие доводы и привел такой неоспоримый аргумент:
— Я ваш начальник, и вы обязаны мне повиноваться. Вы, сеньор, военный. Прежде всего — повиновение. Приказ я вам уже дал, и не ваше дело его обсуждать.
Капитан вытянулся. Дело военного, подумал он, повиноваться.
— Можете идти, капитан.
Это происходило в Сантосе, к концу забастовки портовых грузчиков. Он был оккупирован войсками как завоеванный вражеский город. На грузчиков были направлены ружья и пулеметы; им была объявлена война.
Да, это была война — война классов. Да, это был вражеский город, но вражеский — для фашистской конституции, для «нового государства», для нацистских флагов на судах, для кофе, предназначенного в подарок Франко. Город был занят солдатами, завоеван, но пламя борьбы, поддерживавшее его защитников, не было погашено. Таков был, хотя и в оковах, Сантос в те дни: над ним всходила заря свободы, реяло развернутое знамя будущего, это был красный, коммунистический город!
Белый солдат Антонио. Коричневый мулат Мануэл. Черный-черный, как уголь, Роман. Были в Сантосе три солдата, и у каждого — штык на ружье.
Антонио, белый солдат, раньше был литейщиком. Он любил блеск огня, жар своего горна. В казарме он все время молчал; о чем думал солдат Антонио?
Он думал о своем горне и о своей дочурке: ей два с половиной года, и у нее кроткие глаза отца. И о своей жене думал Антонио — человек с ружьем.
Были в Сантосе три солдата, и у каждого — штык на ружье.
Мануэл, коричневый мулат, до того как стать солдатом, обрабатывал чужую землю. В армии он научился читать и еще многому научился солдат Мануэл.
Он мечтал, что наступит день, когда у него будет земля; мечтал работать на своей собственной земле, а не возделывать чужую. У него не было ни жены, ни невесты; он думал о своей старухе матери. О ней думал Мануэл — человек с ружьем.
Были в Сантосе три солдата, и у каждого — штык на ружье.
Солдат Роман, черный-черный, как уголь, раньше был грузчиком в порту Баии. На груди у него вытатуировано имя невесты; ее звали Мария.
Он думал о своей невесте и об изумрудном море Баии. По вечерам он пел, держа в руках ружье.
Белый солдат Антонио. Коричневый мулат Мануэл. Черный-черный, как уголь, солдат Роман… Были в Сантосе три солдата, и у каждого — штык на ружье.
Антонио прочел листовку; ее передавали из рук в руки тайком. «Солдат, что ты делаешь? — спрашивала его листовка. — Ты собираешься нацелить свое ружье на забастовщиков Сантоса — на своих братьев рабочих?»
Был литейщиком Антонио и участвовал в стачках; он надеялся вернуться к жару своего горна. Вот о чем думал солдат Антонио — человек с ружьем.
Были в Сантосе три солдата, и у каждого — штык на ружье.
Нашел листовку у себя на койке коричневый мулат Мануэл. Кто-то подбросил ее; лежали такие же листовки и на других койках. «Солдаты и крестьяне, рабочие, моряки, все угнетенные… Солдат, что ты собираешься делать? Собираешься стрелять в таких же бедняков, как и ты?» — спрашивала его листовка.
Раньше он обрабатывал землю и был беднейшим из бедных. Стрелять?.. В бедных?.. Мануэл взглянул на свое тяжелое ружье.
Были в Сантосе три солдата, и у каждого — штык на ружье.
Дали листовку Роману, и множество таких же листовок переходило из рук в руки по всей казарме. «Солдат, ты собираешься заставить грузчиков Сантоса работать на фашистов? Ты подымешь свое ружье, чтобы пролить нашу кровь, кровь твоих братьев? Солдат, что ты делаешь?» — и его спрашивала листовка.
Раньше он был грузчиком в порту Баии. Вышел и встал перед строем негр-солдат Роман. Бросил на землю свое ружье.
Были в Сантосе три солдата, и у каждого — штык на ружье.
Много солдат в Сантосе…
И начали они грузить кофе на пароход. Солдаты — для войны; где это видано, чтобы солдаты грузили пароходы? Но еще хуже было на другой день, когда офицер приказал приставить ружья к груди бастующих грузчиков, силой отвести их на работу и караулить.
Были в Сантосе три солдата, и у каждого — штык на ружье.
Много солдат в Сантосе, и каждый читает свою листовку:
«Солдаты, что вы собираетесь делать? Хотите заставить своих братьев работать на фашистов? Солдат, остановись, не делай этого!»
Говорили меж собой в казарме. «Солдат, остановись!» Долго обсуждали. «Солдат, не делай этого!» Но что они могли? И решили не делать: ведь удел солдата — война.
Были в Сантосе три солдата, и у каждого — штык на ружье.
Много солдат в Сантосе, и каждый читает свою листовку:
«Солдат, не делай этого! Остановись!»
Доложил полковнику лейтенант, и узнал полковник о толках среди солдат, надел на пояс кобуру с револьвером и пошел в казарму.
Решили бросить солдаты жребий, кому говорить с полковником. Первым вытянул жребий Антонио, вторым Мануэл. А в третий раз жребий не бросали: ведь Роман, негр, раньше работал грузчиком в порту Баии, и он сам вызвался идти третьим, черный солдат Роман.
Но не пришлось им говорить.
Были в Сантосе три солдата, и у каждого — штык на ружье.
Белый солдат Антонио. Коричневый мулат Мануэл. Черный-черный, как уголь, Роман.
Их расстреляли — и белого, и мулата, и негра.
Были в Сантосе три солдата, три солдата, расстрелянные у стены. Белый солдат Антонио. Коричневый мулат Мануэл. Черный-черный, как уголь, Роман. Красная кровь у всех троих, у троих солдат из Сантоса.
Были в Сантосе три солдата, красная кровь у всех троих!..
Может быть, потому, что ее большие глаза остались открытыми, будто она увидела смерть перед собой или, может быть, потому, что у нее было красивое смуглое лицо, — но убитая девушка, лежавшая среди апельсиновых деревьев, напомнила Аполинарио и его сестру, теперь с трепетом молившуюся за него в далеком Рио-де-Жанейро, и ту девушку в Сан-Пауло, которая принесла ему в отель фальшивые документы и помогла выехать из Сантоса. Ее звали Марианой, — что-то с ней стало потом?