Жорж Вигарелло – История усталости от Средневековья до наших дней (страница 36)
Важность заключается в другом: необходимо избегать любой бесполезной траты сил, не совершать ненужных движений, не напрягать лишний раз мускулатуру; в результате этого процесс «сжигания» окажется под контролем, а усталость, вызываемую работой, можно будет объяснить и предотвратить. Это заведомо упрощенный вывод, очевидно близкий к тому, что демонстрировала промышленная механика, экономя, адаптируя движения и делая их более точными; в то же время здесь существуют большие различия: расчет теперь направлен не только на плавность или координацию движений, но и на потребление и его свойства, на более эффективное использование энергии.
Взгляд на проблему решительно изменился. Появился новый объект изучения, пришедший на смену расчету и измерениям, – грудь, ставшая «топкой», главным элементом «мотора». Ее формы оцениваются, ресурсы прогнозируются. Такие науки, как гигиена и физиология, относят ее к «капиталу» организма. В 1823 году Габриель Андраль начинает курс клинической медицины с составления списка «болезней груди»979, а в 1828 году – курс гигиены с исследования «атмосферного воздуха и дыхания»980. Цели доселе небывалые. Строение грудной клетки становится залогом крепости организма, в особенности ее объем, вплоть до того, что Маршалл, английский врач, в 1840 году занимавшийся осмотром новобранцев, заявил о невозможности брать в британскую армию «лиц, окружность груди которых менее 31 дюйма [приблизительно 75 сантиметров]»981, Вуаллез начал искать признаки туберкулеза982, а Луи Лаверан пытался установить цифровую «вилку» между сильными и слабыми: у первых окружность груди 83 сантиметра, у вторых – 77 сантиметров983. Средние значения необходимы также для выправки и общего облика.
Остается дыхание, интерес к которому возрос больше чем когда-либо. Некоторые в его изучении доходят до исступления, как, например, Люттербах, «профессор натуральной медицины», который в эссе, написанном в 1852 году, c энтузиазмом «литературных безумцев» пытается выделить более тридцати различных способов дыхания984: «волнообразное» – облегчающее «умственную усталость», «ритмичное» – облегчающее усталость, вызванную ходьбой, «прогрессивное» – для облегчения усталости, вызванной бегом, и множество других, имеющих какие-то невероятные цели: «прерывистое» и «округлое», «дрожащее» и «поверхностное», «очистительное» и «слюнное», «питающее» и «изохромное». Эти пустые, псевдонаучные, во многом иллюзорные изыскания тем не менее свидетельствуют о значении, которое в начале XIX века придается дыханию.
Наконец, самым оригинальным и эффективным оказался «спирометр», изобретенный в 1845 году Джоном Хатчинсоном. Это аппарат, в цифровом виде выражающий объем дыхания при форсированном выдохе, количество воздуха, используемого легкими985. Градуированный колокол, плавающий на поверхности жидкости в сосуде, определяет количество выдыхаемого воздуха. К ранее существовавшим добавляется еще один эталон выносливости. То, что было «внутри», выходит наружу. Самые выносливые – те, у кого объем выдыхаемого воздуха наибольший, те, у кого каждый вдох обеспечивает наибольшее сгорание. Отсюда – небывалая убежденность в получении таким образом «ценных указаний для измерения силы индивидов и своеобразная профилактика неминуемых болезней»986.
Исследования Гирна по-прежнему касаются дыхания, «сжигателя» и его роли, потребляемого кислорода. В то же время взгляд с точки зрения энергии с неизбежностью обновляет роль питания, потому что от качества «сжигаемого» материала зависит совершаемая работа. В 1830 году Альбрехт Тэер утверждал:
Сила, активность и ловкость человека бесконечно разнообразны и в большой мере зависят от его питания и благополучия условий, в которых он живет. Рабочий, которому я даю двенадцать условных единиц питания, может выполнять вдвое больше работы, чем рабочий, которому я даю шесть987.
Это умозаключение кажется банальным – само собой разумеется, что дефицит питания влечет за собой усталость и изнуренность. Мишель Леви придерживается простейшей гигиенической теории, утверждая в 1844 году, что «пределы возможностей определяются чувством усталости, наступающим скорее у людей слабых и плохо питающихся, чем у тех, кто живет в других условиях»988; при всей своей очевидности это утверждение весьма оригинально, так как напрямую соотносится с кислородом и процессом горения; двоякие свойства органического горения подтверждали химики во второй половине XIX века: в процессе горения участвуют поддерживающий его газ и горючий материал, пламя и горящая субстанция. Вероятно, это победа образа, но абсолютно конкретного: «Еда для животного организма есть то же самое, что топливо для печи»989. Юстус фон Либих в 1830‐х годах990 относит продукты питания к двум категориям: те, которые способствуют обновлению органов и тканей, и «пластичные продукты», способствующие поддержанию в организме телесной искры, «продукты для дыхания», которые выводят углекислоту и дают калории, – «жир, крахмал, камедь, сахар, пектин, бассорин, вино, крепкий алкоголь…»991. Это тем более смелый и даже новаторский анализ, потому что он обнажает деградацию организма, вызванную процессом горения: присутствие в крови молочной кислоты, усиливающееся при физической нагрузке. Это совершенно новое объяснение боли от усталости, данное с точки зрения химии.
Таким образом, важнейшей частью процесса оказывается «энергия»: для запуска «машины» и повышения ее эффективности необходимо питание. Географы и статистики в начале XIX века вновь противопоставили бедные регионы богатым, слабое население сильному и стигматизировали департаменты Центра, «ту часть Франции, где едят больше всего каштанов: из 2 700 000 гектолитров каштанов, потребляемых во Франции, на эти пять департаментов приходится 1 436 000 гектолитров»992. Этот же показатель упоминает и Бальзак, квалифицируя действия Бенасси, своего «сельского врача», который предпринимает попытку с помощью полного пересмотра рациона питания изменить жизнь в своей деревушке, месте диком и изолированном: вместо «картофеля и молочных продуктов»993 чаще есть белое и красное мясо, что гарантирует поступление белка и вернет организму выносливость: «Я исцелял крестьян от болезней, которые так легко поддаются исцелению; в самом деле, все сводилось к тому, чтобы вернуть им силы, дав питательную пищу»994, 995. Наконец, о том же самом говорит Джон Синклер, давая советы английским аграриям: считается, что энергетическая ценность овса выше, чем у соломы, поэтому именно им предпочтительнее кормить рабочих лошадей; «если лошадей дважды в день так кормить, они не только будут в состоянии вспахать три четверти акра [30 соток] в день, но, как правило, остаются здоровыми и полными сил к началу посевных работ»996.
В 1850‐х субъективность и недоверие пока берут верх над ученым взглядом на проблему. Упертость побеждает верификацию, уверенность – эксперименты. В частности, мясо, «пластичный продукт», а не «горючий», по терминологии Либиха, безраздельно присутствует во всех предлагаемых диетах. Оно привлекает внимание, оно близко человеческой плоти, благотворно действует на мускулатуру, участвует в кроветворении, при этом его конкретная роль не доказана. Именно его упоминает Пьер-Оноре Берар в своем «Докладе о режиме питания в лицеях Парижа» (Rapport sur le régime alimentaire des lycées de Paris) в 1852 году и даже приводит точные цифры:
Для старших классов – 65 граммов на человека в каждом приеме пищи;
для средних классов – 55 граммов;
для младших классов – 45 граммов997.
Мясо фигурирует и в «Инструкции совета по здоровью в армии» (Instruction du conseil de santé des armées) от 5 марта 1850 года – оно должно «занять главное место в питании солдата»998. Мясу в середине века посвящаются хвалебные тексты о «пищевой гигиене»: «Оно интенсивно восстанавливает силы и при этом довольно легко переваривается организмом»999.
Вопрос, впрочем, в XIX веке был изучен недостаточно, что мешало улучшению ситуации, однако не умаляло значения возникшей в то время обеспокоенности: внимание обращалось на дыхание и питание, на развитие мускулатуры и движения; таким образом, сопротивление усталости изменилось, стало предметом изучения и прогнозов.
Возникает проблема определения критериев неутомимости, возможной стойкости – проблема разделения на сильных и слабых, устойчивых к усталости и не выдерживающих ее. Классические способы в данном случае не помогают. Такие методы, как придирчивый осмотр телосложения в целом, внимание к «цвету лица», к «живости взгляда и блеску глаз»1000 и даже ощупывание, как ощупывали каторжников во времена Франциска I, потеряли актуальность. Физиология и энергетика усложнили измерения. Функции организма стали глубже. Видение проблемы изменилось благодаря изучению дыхания, питания и работы мышц с точки зрения химии. В XIX веке появилось и закрепилось понятие «конституция», вбиравшее в себя разнообразные скрытые качества, мобилизующее более личные и запутанные данные. Медицинские словари 1820–1830‐х годов настаивали на этом термине, обозначая им «организацию каждого отдельно взятого индивида»1001. Примерно в 1840 году гигиенисты дают конституции наиболее проработанное определение, ссылаясь «на уровень физической силы, на большее или меньшее совершенство, с которым выполняются различные действия, на степень сопротивляемости болезням, на уровень витальности и, следовательно, на продолжительность жизни»1002. Потенциал каждого обретает системность и в то же время своеобразие. Определение отныне становится комплексным, внешние проявления теперь не так очевидны: «Здоровье атлетически сложенных людей совсем не обязательно оказывается стабильно крепким»1003. Мускулистый вид может вводить в заблуждение. «Уровень витальности»1004 нельзя определить сразу.