Жорж Сименон – Признания мои и комиссара Мегрэ (страница 43)

Наконец графиня остановилась перед одной из боковых дверей.

— Сюда. Степан. Стой. Мне надо отдышаться.

— Но для чего такая спешка, ваше сиятельство? — отметил он очередной переход графини на обращение «ты».

Фикельмон не отвечала, тяжело дыша. Степан послушно ждал.

— Там, за этой дверью, нас ждёт человек. Тебя и меня. Человек очень важный, Степан. Очень. Ты должен показать, что доверие оказано не напрасно.

— Доверие? Мне? Очередные загадки, дорогая графиня.

— Ты должен ему понравиться. Уже понравился, иначе не стоял бы здесь. Но личная встреча важна. Потом всё поймёшь, а сейчас слушай меня.

— Хорошо. Как скажете. — Долли и глазом не моргнула на оскорбительное «дорогая графиня», из чего сын Афанасиевич заключил, что дело и впрямь серьёзно. «Ладно, — подумалось ему, — возможно, количество загадок перейдёт в качество разгадок. Очередной важный человек. Что с того? Я с государем чай из блюдца пил, какие ещё важные люди тут могут быть? Посмотрим».

— Будь спокоен, но не робок. Понятлив, но не услужлив. Умен, но не говори много. — выпаливала Долли инструктаж. — Смотри прямо, но не дерзко.

«Они там Петра Великого воскресили что ли? — Степан приходил во всё большее недоумение. — Что за тень отца Гамлета за этой дверью?»

— Пошли. — взялась графиня за ручку двери.

Комната представляла собой одну из небольших гостиных, как сообразил Степан, действительно примыкаюших к анфиладе. Примечательного в ней не было ничего, комната как комната, по убранству достойная дворца. Не более. Разве что стол посередине казался лишним, но его явно принесли специально и на время. Потому сразу всё его внимание сосредоточилось на тучном человеке, восседающим за этим столом.

Человек был в годах, чтобы не сказать стар. Человек был могуч, таким от него веяло ощущением. Человек обладал великолепным аппетитом, на что указывало пять или шесть блюд перед ним расположенных очевидно не для антуража.

— Простите, проголодался. — человек отбросил объеденную кость, изящно вытер рот салфеткой и величественным жестом предложил садиться.

— Отодвиньте даме стул. — гневно прошептала Долли.

Степан обмер и с присущей ему грацией помог графине.

— Нет-нет, это русский. Это чистый русский. — произнёс человек со снисходительной жалостью в голосе. — Многое вы о нем говорили, графиня, но меня не обмануть. Я сразу увидел в нем русского.

— Простите, с кем имею честь? — Степан узнал в вельможе одного из тех, кто отказался участвовать в активной части недавних игр и находился за карточным столом.

— Имею честь! — человек ухватил новую гусиную ножку и впился в неё зубами. — Вы говорите требовательно, словно князь, но даже не являетесь дворянином. Отчего так?

— Не могу знать, ваше сиятельство.

— Вы знаете меня?

— Никак нет. Но моя спутница является сиятельством. Интуиция подсказывает, что вы не можете быть кем-то меньшим, так что пока вы не проясните моё невежество и не откроетесь, позвольте называть вас сиятельством. Я не слишком дерзок? — повернулся он к графине.

— Ничуть-ничуть. — улыбнулся человек, успевший уничтожить гусиную ногу и намечавший себе новую жертву. Ей оказалось блюдо с рябчиками.

— А ведь пост.

— Ваша правда, молодой человек. И это прекрасно, замечательно, что сейчас пост. В пост, доложу вам по секрету, всё намного вкуснее.

Подтверждая свои слова, человек весело захрустел тонкими птичьими косточками. Степан подумал и решил присоединиться.

— Вы позволите?

— О, безусловно. — человек являл само радушие. — Не по-христиански отказывать в пище страждущему.

— Благодарю вас.

— Когда я был молод, много моложе вас, меня учили науке логики. Это великая наука! Среди прочего, она привела меня к полному отказу от ограничений в еде.

— Должно быть, у вас были прекрасные учителя. — закинул удочку Степан, надеясь на говорливость странного собеседника.

— Великолепные. Не хуже этого вина. То были иезуиты.

— Иезуиты?

— Да, я окончил весьма сложную школу. Порой я скучаю по тем временам. Вся жизнь впереди — это ли не счастье?

— Вы и сейчас недурно выглядите. — возразил Степан, глядя как ученик иезуитов уничтожает уже следующее блюдо.

— Ныне я старик. Такова воля Божья и его милости. Я жив и вижу как развивается жизнь. Чего ещё желать на восьмом десятке?

— Вы итальянец? Мне сразу показалось так по вашему акценту.

— Верно. Но уже полвека как пути мои связаны с Россией.

— Кто же вы, простите за назойливость?

— Раз вы не являетесь дворянином, юноша, значит вы не имеете права настаивать на том, чтобы я представился. — важно заявил человек оттопырив нижнюю губу на габсбургский манер, и сразу рассмеялся. — Какая глупость, не правда ли? Как будто люди созданы нашим творцом не одинаковыми. У всех по две руки и две ноги, по два глаза и два уха. Впрочем, дело здесь не в том. Да, я представлюсь, хотя вы уже угадали. Я действительно граф. Даже дважды. Я граф в России и я граф в Италии. Так сложилась судьба. В России меня зовут Юлий Помпеевич Литте, граф, сенатор и обер-камергер.

— Было не сложно догадаться, что вы не самый обычный смертный, ваша светлость.

— Я попросил милую Долли помочь встретится с вами в приватной обстановке. Как вы думаете, почему?

— Мооу лишь предпологать. Как средство от скуки?

— Скука? Вам ведома скука? Не разочаровывайте меня, юноша. Скучают те кто тратят жизнь зазря. Я никогда так не делал и вам не советую. — с этими словами его сиятельство притянул к себе блюдо с пирогом, с предвкушающим оскалом отрезал добрый кусок и продолжил трапезу.

Степан украдкой взглянул на Долли. Та сидела с невозмутимым видом, словно её нет, не притрагиваясь к еде.

— Считайте что мы участвуем в общей игре. — продолжил граф Литте. — В то время как прочие прячутся там где установлено правилами, мы немножко расширили их и спрятались здесь. В том немало преимуществ. Главное — нас не сможет отыскать здесь никто из тех кто не трактует правила сходным образом. Вы понимаете мою мысль?

— Пытаюсь, ваше сиятельство.

— Эх. Молодёжь. В ваши годы я был много острее. Разве не кажется вам забавным, что мы отделены от прочих всего только стеной? В стене есть дверь. Но никто из них не воспользуется… впрочем, ладно. Вижу, что вы не склонны к аллегориям. Тогда ближе к делу. Вы участвуете в ожидаемом маскараде.

— Простите, ваше сиятельство, вы спрашиваете или утверждаете?

— И то и другое.

— Вы правы. Ответ в обоих случаях — да.

— Отлично. Но кем вы себя видите в этом действии?

— Кем вижу?

— Именно. Кем вы желаете быть?

— Не знаю, уместно ли открываться заранее. Только вам, из чувства глубокого уважения. Я решил быть казаком.

— Нет.

— Отчего нет, позвольте узнать.

— Это не годится. Маскарад — дело серьёзное. К нему нельзя подходить со смехом. Сегодня я видел недовольство на вашем лице, даже отвращение. Это удивило, признаюсь. Чем вы были недовольны? Говорите от сердца, прошу вас.

Степан вздохнул. Потом посмотрел на широкое, открытое, доброе и лукавое лицо итальянца, понял, что хитрить нет особой возможности, и высказался как думал.

— Но позвольте, позвольте! — граф позабыл о еде от изумления. — Вы говорите будто какой-то якобинец!

— При чем здесь якобинство? — в свою очередь растерялся Степан.

— Сущее якобинство и есть. Как можно не любить игры?!

— Да то детские игры, ваше сиятельство. — втолковывал Степан, вдруг чувствуя, что говорит что-то не то. — Взрослые люди играют как дети.

— А в чем ещё смысл игр? — не понял граф. — Назовите игры подходящие для взрослых, прошу вас.

Степан, что называется, «завис». Действительно, какие?