Жорж Сименон – Признания мои и комиссара Мегрэ (страница 4)
Но Александру было трын-трава и море по колено. Он просто по-мальчишески был рад. Глаза как плошки. Орден Святого Владимира четвёртой степени — красота какая. И Святой Анны второй степени, ещё лучше. Легендарная «Анна на шее». Да ещё государь намекнул, что весть о подвиге его, Пушкина, уже дошла до дворов столиц европейских, так что… интересно, а французы дадут что-нибудь? Мол, вот вам доказательство, что мы не при делах. Пушкин кавалер ордена Почётного Легиона! Каких усилий стоило сдержаться.
Золотая шпага за храбрость! Это чтобы ещё и офицеры обратили внимание, не иначе. Пожизненная рента в двенадцать тысяч рублей серебром! Нет, здесь я с Николаем согласен. Дело хорошее. Всё равно мало будет, наш герой теперь птица важная, такому особняк подавай, тесновато в десятикомнатной квартире. А особняк обставлять придётся, чуешь, Степан? Ничего, Наталья Николаевна не даст позабыть.
Портрет государя усыпанный бриллиантами. А супруге его — портрет императрицы в такой же оправе. Сильно. Много, много орденов раздал государь за эти дни, и орденов поважнее пушкинских, но вот об именных портретах в газетах не писали. Ловко. Одним дал сообразно уже имеющимся званиям, наградам и положению, но Пушкина особо оделил. Вывод здесь может быть один — эти друзья тоже не забудут.
Бриллиантовый перстень от императрицы, цены немалой, роскошная табакерка с изумрудами от цесаревича. Молодцы, возразить нечего. По-царски.
Пушкин рассказывал взахлёб. Трогательно, но первым делом из дворца он вновь заглянул в мою скромную обитель, чем даже смутил немного. Все-таки думал, что он к семье побежит окрыленный, но нет.
Скоро я понял в чем дело. Пушкин ожидал многого, но настолько… ему требовалось пережить первые сильные эмоции, а уж потом явиться перед домашними.
В герб Пушкиных добавлялось изображение пистолета. Уверен, это было то перышко, что сломало спину верблюда. Уж чем, а предками поэт гордился всем сердцем, изо всех сил стараясь соответствовать их силе духа. Оказанная честь в его мироощущении перевешивала все прочие награды разом.
А вот подарочек в виде крестьянских душ озадачил.
— Сколько, Александр Сергеевич? Повторите, пожалуйста, не расслышал.
— Три тысячи душ. В Вологодской губернии.
— Земля?
— Пятнадцать тысяч десятин.
— Знатно, Александр Сергеевич. Скажите, графского титула к тому имению не завалялось?
— Ну и наглец же ты!
— Я не наглец, я думаю. Знаете что, Александр Сергеевич, откажитесь.
— Как так? Понимаешь, Стёпа, здесь я сам озадачен. И принять нехорошо и отказаться после всего что государь мне даровал… Это как я перебираю выйдет, понимаешь? Отказываться, так от всего. Но тогда оскорбление его Величества!
— Да, мудрено.
Щекотливость положения заключалась в том, что со времен Павла Петровича в империи не случалось крупных раздач крестьян. Павел был щедр, считал, что с помещиком крестьянину живётся лучше. Александр прекратил эту практику, заложив мину замедленного действия под крепостничество. Ведь без продолжения раздач стало беднеть дворянство. Отсутствие майората (почти отсутствие) дробило имения. Неведомо по каким причинам так поступил самый скрытный император, оставалось лишь гадать. То ли не желал усиливать власть крупного дворянства, то ли надеялся на усиление среднего, то ли ещё что.
И вот такой неожиданный дар. Цены огромной. Три тысячи душ! Это всего тысяч семь или восемь с бабами и малолетками. Солидно. С уже имеющимися душами выйдет… Пушкин попадёт в сотню самых богатых помещиков России, вот что выйдет. Зачем это Николаю? Ещё и друзей поэта против него ополчить? Даром, что многие из них куда богаче Александра Сергеевича, но им в наследство досталось, а не с царских рук! Совсем другое, и не спрашивайте меня чем. Они же, люди прекраснодушные, любители порассуждать как избавить мужика от крепостной зависимости, не делали практически ничего для имеющихся в их распоряжении. И прекраснодушие это непременно ополчится на Пушкина, посмей тот взять себе «новых рабов». Мне ли не знать людей? Зависть закроет глаза многим. Три тысячи душ! Это самое меньшее по пятьсот рублей за душу, того полтора миллиона. А стоимость имений приблизительно считается как «умножь стоимость душ вдвое», итого три миллиона. Смех смехом, но и правда золотой дождь пролился на вас, Александр Сергеевич.
— И все-таки откажитесь. Государь вам сам на то намекает.
— Как так, Степан?
— Рента.
— Что — рента?
— Несоответствие. С одной стороны. С другой стороны — намёк. И не только вам. Это ведь очевидно. Вы только успокойтесь и подумайте.
— Говори.
— Зачем награждать вас рентой? Доход. Но к чему тогда столь крупное пожалование людьми? Один оброк с этих душ вдвое превысит ренту. А то и втрое. Да можно закладывать души, сами знаете. Мне кажется, император желает, чтобы вы показали пример.
— Какой именно?
— Примите дар. Ваша правда в том, что отказывать невежливо. Но сразу, не откладывая, переведите их всех в вольные хлебопашцы.
Пушкин задумался. Я тоже. Разгадать замысел царя следовало быстро и без промаха. На государя оказывалось давление с двух сторон, одни желали возвращения практики крупных раздач, другие требовали крестьянам свободы. Первые были сильнее, вторые преобладали в том, что зовётся «мнением света». Что почти никто при этом не стремился подать пример их не беспокоило. Возможно, в свете последних событий, вопрос был поднят вновь, причём со стороны сторонников «старины». Ещё бы. Они поддержали императора, им хочется даров. Ордена — это прекрасно, но мало. Как ответить им государю? Возможно, Пушкин пришёлся ещё и по данному соображению. Как пример. Так пусть и подаст пример. Взять — взял, да в вольные и отпустил. С землёй. За выкуп, что по сути та же рента ежегодная. Если дело обстоит таким образом, то царь ещё более непрост, чем я думал.
— Знаешь, а ты прав. — Пушкин вышел из задумчивости, вновь обретая так идущий ему счастливый вид. — Так я и поступлю.
Наконец он ушёл к своим. Да, счастливый человек это особое состояние духа. Рад за него. Может напишет что-нибудь великое. Бог в помощь. Мне же пора самому готовиться к аудиенции. Разговор обещает быть трудным.
Глава 3
Высок государь, но ещё при первой нашей встрече я отметил, что никаких двух метров в нем нет. Не выше он Петра Великого, метр девяносто максимум. Грудь колесом, глядит не моргая, усы закручены. Руки в перчатках. И не скажешь, что бравый вид даётся ему с трудом. Выдержка и сила воли что надо. Но что-то смущает. Вроде и хорош облик, но…
Царь встретил приветливо, ласково. Я вдруг не знал что говорить, как ни смешно. Всё обдумал, а о приветствии позабыл. «Ваше императорское величество, крестьянин Степан по вашему вызову явился»? Плохо звучит. Поклониться, это само собой. В пояс, касаясь рукой лакированного пола. А дальше что? Молчать невежливо. Сразу на «ты», как положено обращаться к царю крестьянам? Он ведь наш батюшка, а мы сиротки его.
— Ну здравствуй, шельма.
Вот спасибо, государь, выручил! Теперь и мне рот открыть можно.
— Никак нет, ваше царское величество. Степан сын Афанасиевич по вашему велению явился.
— Да как не шельма, когда бороду сбрил? Ты, Степан, кто? Крестьянин. Как же без бороды?
— Крестьянин значит христианин, государь. Борода не обязательна для веры и службы.
Николай вздохнул. Понимаю. Бедняга.
— Трудно быть царем, государь?
— Что? Что?! — его взгляд перестал быть добрым.
— Могу лишь догадываться какую только околесицу не пришлось тебе, батюшка царь, выслушать за эти дни. А что поделать? Нельзя перед тобой дураком выглядеть, вот и стараются люди как могут, а получается наоборот. Всё от усердия. Прости их.
— Ты меня спас, Степан. От смерти отвёл. Я тебе этого не забуду.
А вот это нехорошо. Не желает он с намеченного отходить, досадно. Пришлось выслушать короткую речь о том какой я молодец и правильно сделал, а он мне этого не забудет.
— Думал я чем наградить тебя, да барин твой бывший говорит, что удивительный ты человек, мужик. Ничего тебе не нужно. Правда ли это?
Огромное вам «спасибо», Александр Сергеевич. Не ожидал. Как это — мне ничего не нужно?!
— Барина слушать — урожай не собрать. Ой, я сказал это вслух? Прости, государь. — виновато опустил я голову.
— А где ты собираешь свои урожаи, Степан? Пушкин говорил о тебе. Да и не только… Сказал, будто ты миллионщик каких мало.
— Это преувеличение.
— Что ты дела его ведёшь так хорошо, что лучшего управляющего и найти сложно.
— Это преуменьшение, государь.
— Что ты бахвал я и сам вижу. Ещё ты поэт и любитель помахать кулаками. За кулаки не скажу, не видел, но стихи у тебя хорошие. Про скифов особенно. Пушкин отчаянно не признается, что они его, а не твои. Почему?
— Потому что они мои, а не его.
— Не лги мне, христианин.
«Царю лжешь! Не человечьим велением, а Божьим соизволеньем аз есмь царь!» — всплыла в памяти фраза из фильма.
— Провалиться мне на этом месте, государь, если лгу. Имею слабость к сочинительству.
— Поверю. Тебе — поверю. Не будь с тобой руки Божией, не выручил бы ты меня.
«Стоп, — подумал я, — вот уже „спас“ превратилось в „выручил“. Нехорошо».
Краем глаза я отметил плохо скрываемое недовольство Волконского. Министр Двора терпеливо изображал мебель, но было не трудно увидеть смесь раздражения и скуки проступающие на внешне бесстрастном лице.