Жорж Сименон – Признания мои и комиссара Мегрэ (страница 30)

В самом городе я вдруг понял, что был не прав, а майор не ошибся. Пахло войной. Объяснить это я не мог, просто почуял. Что-то витало в воздухе. Пользуясь моментом, то есть тем, что я ещё «не вернулся», объехал большую часть своих торговых и мануфактурных точек. Дела шли прекрасно, даже слишком. В глазах некоторых приказчиков (самое обидное — кистеневцев) читалось какое-то превосходство, как бывает у людей с функцией винтика при причастности к успеху общего механизма, словно в том их заслуга велика.

У Пушкиных меня ждал шок от известия о покушении. Ни один приказчик не сказал! Как так, не могли не знать?! Гнев смешался с испугом когда Наталья Николаевна заплакала (не знал, что она это умеет), а Лев (брат Александра провел эти дни в их доме) молча взял меня за руку и провел к комнате к пострадавшему, шепнул, что тот просил меня явиться сразу по возвращении.

Машинально перекрестившись, я вошёл. Пушкин лежал на кровати заложив руки за голову и рассматривал потолок.

— Явление отца Гамлета.

— Почему отца и почему Гамлета, Александр Сергеевич?

— К слову пришлось. Тебе уже рассказали?

— О покушении? Конечно. Эх. Моя вина, признаю.

— Это как? — бросил он на меня острый взгляд в котором смех соседствовал с… тоской? Или показалось?

— Будь я рядом и ничего бы не случилось. Наверное. Утратил бдительность. Вас ведь уже пытались убить. С другой стороны вы сами виноваты, Александр Сергеевич. Ну что же вы совсем не бережетесь?

— Прости, не понял? Как это — не берегусь? Кольчугу твою надел. Она и спасла. Вновь ты спаситель, так получается. А ещё что? Дома сидеть и никого не пускать? Может, в подвале спрятаться? Не жить?

— Нет, это слишком, конечно…

— Тогда в чем твоя вина, сын Афанасиевич? Был бы ты рядом, что с того? Ситуация бы изменилась?

— Возможно.

— Знаешь, ты прав. Был бы ты рядом и все произошло бы иначе. Как обычно с тобою бывает, не правда ли?

— Не вполне уловил вашу мысль.

— Это я так… тебе рассказали о моем сумасшествии?

— О чём? — у меня пересохло в горле.

— О ненормальности. Не рассказали? Это хорошо. Я совершенно здоровый, смею уверить. Но мне снятся интересные сны, Степан. Столь яркие, необычные. Попытка поделиться ими стала ошибкой, кое-кто мог подумать, что я не в себе.

— Вот как. Но от снов можно легко избавиться.

— Вот как. Расскажи. — Пушкин приподнялся на локтях. Вид его был близок к изможденному, но глаза горели необычно ярко.

— Свежий воздух. Здесь трудно дышать от запаха лекарств. Если отворить окно на ночь, то станет холодно, но вы спрячетесь под двумя одеялами и не замёрзнете. А сны уйдут.

— Гм.

— Мне помогает этот способ, во всяком случае.

— А если я не хочу лишиться этих снов?

— Тогда не жалуйтесь, Александр Сергеевич.

— Разве я жаловался? — удивился Пушкин. — Но хорошо, что ты вернулся. Мне кажется, нам следует поговорить. Присаживайся.

— Благодарю, но предпочёл бы остаться на ногах. Путь был не самый приятный и я насиделся.

— Как угодно, Степан. Как дела, кстати? Что вообще происходит за пределами этой комнаты?

— Дела идут прекрасно, вот, стучу по дереву. Ходят слухи о возможной войне.

— Слухи? Очень надеюсь, что они не окажутся всего лишь слухами.

— И вы туда же, Александр Сергеевич! — всплестнул от неожиданности я руками. — И вы хотите войны?

— Почему нет? Разве война не состоится так или иначе? Отчего бы не случиться ей сейчас, а не через, скажем, лет двадцать?

— Но вы поэт, вам не следует поддаваться кровожадности.

— Я не жаден до крови, сын Афанасиевич, нет. Я, если угодно, логичен.

— Пришло и моё время сказать вам «Гм», Александр Сергеевич.

— Войны случаются. К тому же, Степан, тебе что за печаль? С твоими талантами только разбогатеешь.

— Не все измеряется деньгами, Александр Сергеевич. Вы это знаете лучше меня.

— Тоже верно… но я представил какую силу обретёт наш журнал во время войны. Писательский эгоизм ты мне, надеюсь, простишь?

— Улыбаетесь, Александр Сергеевич, это хорошо. Вижу, что вы и впрямь не больны.

— Как мне не улыбаться, Степан? Кстати, ты подумай чем будешь радовать читателя. Понадобиться что-то военное, духоподъемное. Чтобы пробирало. Уверен, ты справишься.

— Вашими устами да мёд пить.

— Да я серьёзно! Ничуть не насмешничаю. Представить только, выходит номер, открывает его человек, а там ему сразу в лоб «Вставай, страна огромная». Эффект будет ошеломляющий.

— Ээээ…Ааа…

— Может, действительно окно открыть, сын Афанасиевич? Ты словно лекарств надышался.

— Я лучше и впрямь присяду, Александр Сергеевич.

— Присядь, присядь. Немного побеседуем как поэт с поэтом. Хочешь вина? Прикажу принести.

— Нет.

Глава 17

Наблюдать сильнейшее изумление, поразившее моего управляющего, было весьма и весьма приятно. Напряжение, сковывавшее меня по пробуждении, отступало. Слабость от мысли, что с разумом моим не всё в порядке, питаемая загоняемым страхом лишиться рассудка, уступала место облегчению. Степан дрогнул, этот ловкач. Фигура его застыла не в силах двинуться с места, рот открылся, глаза таращились на меня, и я чувствовал, что потрясён он так сильно, что не способен даже моргнуть. Длилось это недолго, но прошедших мгновений хватило мне для обретения равновесия внутри себя.

— Что вы сказали? — пролепетал Степан, вернувший себе способность говорить. Здоровый лоб в таких стесненных чувствах смотрелся комично.

— Я сказал наугад, — поддержал я его из невольной жалости, — но реакция твоя выдаёт с головой. Что же! Не стану отрицать как сильно меня она радует.

— Вы сказали…

— Вставай страна огромная. Три слова. Но, может быть, ты сумеешь их продолжить?

Степан промолчал. Грудь его вздымалась, мне показалось, что бедняге недостает воздуха.

— Вижу, что можешь, — решил я усилить напор, — но это наводит на странные мысли. Возможно ли, чтобы два человека видели сходные сны?

— Сны?! — вскричал Степан. — Сны?!

— А… что же ещё? — я с любопытством изучал не совсем ясную смесь эмоций на его вспотевшем лице, как бурлившие в нем чувства боролись друг с другом.

— Вам тоже снятся ЭТИ сны?

— Не знаю хорошенько, что снится тебе, мой дорогой управляющий, но в своих снах я обнаружил довольно странные и интересные вещи, которые навели меня на мысль задать тебе пару вопросов. Реакция твоя на мою шутку примечательна.

— Шутку?!

— О, Господи, — откинулся я на подушку, чувствуя как силы покидают меня, — ну кто всерьёз воспринимает сны? Крестьяне и женщины. Мне казалось, что ты довольно необычный крестьянин, чтобы не поддаваться глупым суевериям.

— Вы почти дословно повторяете мои слова сказанные вам, Александр Сергеевич, — возразил Степан, — когда я под Тулой заметил про ваши нелепые суеверия. Запомнили и нашли случай вернуть. Вы злопамятны.

— Ничуть. А ты наглец, Стёпа. Всё-таки хорошо, что ты пока не дворянин.

— Ваше превосходительство!

— Подхалим. Опасное сочетание, в нем надобно иметь чувства охотника и дичи разом.