Жорж Сименон – Признания мои и комиссара Мегрэ (страница 18)

Мне он нравился, как нравились все Пушкины по книгам. Люди с интеллектом, не отнять. Нестандартно мыслящие или стремящиеся к этому. Располагающие к себе. Почему-то именно с ним я интуитивно сделал вид, что отбросил даже тень маскировки, говорил как умел. Было то ли чувство, то ли знание, что сейчас можно. Что не будет ничего за это. Сергей Львович, в свою очередь, не выказывал никакого недоумения моим «крестьянским происхождением», общался как с равным, но и на «ваше высокородие» не морщился от ложной скромности. Этот человек предоставлял мне возможность говорить как угодно. Бесплатный сыр вне мышеловки — сильный приём для уверенного охотника.

— Может быть. Возможно, вы правы. Но я привык считать, что любая схематичность, догма, формула, если угодно, несовершенна применительно к людям. Вы высказали мысль и она видится вам верной. Пусть так. Но по той же логике, остановиться на ней, не развивать её, лишить продолжения, сказать себе «довольно», не станет той самой остановкой развития против которого направлена?

— Для философа — станет, для простого человека, к коим я имею честь относить и себя — нет.

— Поясните, Сергей Львович, окажите любезность.

— Извольте. Представьте, что вы строите… дом. Например. Какими соображениями вы станете руководствоваться?

— В зависимости от того какой дом мне нужен.

— Совершенно верно. Дома разные, есть из дерева, есть из глины, из шкур животных, быть может, вам покажется наилучшим вариантом выдолбить пещеру в горе.

— Или построить из камня.

— Какой бы дом вы не предпочли, вашим главным соображением станет ответ на вопрос «зачем этот дом». Следом — «почему он должен быть именно таким». После уже станете решать каким образом вам осуществить задуманное, не правда ли?

— Правда, ваше высокородие.

— Вы станете соотносить ваши желания с имеющимися возможностями, верно?

— Верно, ваше высокородие.

— И вы заранее определите срок существования вашего дома. Каков он?

— Не вполне понял вас. Что значит срок? Сколько удастся ему простоять, столько и простоит. Понятно, что дом из дерева долговечнее дома из льда, но не факт. Вдруг он сгорит? Из камня постройки надёжнее, особенно когда строители свое дело знают, но тоже не гарантия.

— Это частности. Суть в том, что приступая к строительству вы собираетесь увидеть результат ещё при жизни. Хотите в нем пожить.

— Разумеется, Сергей Львович.

— И вас не будет беспокоить то, что через сто или двести лет, если Господь даст вашему творению это время, он будет сломан как устаревший, а на его месте ваш потомок выстроит свой дом на замену вашему?

— Не будет. Кажется, я понял вашу мысль. Вы о том, что жизнь коротка и человеку свойственно желать видеть результаты своего труда, тогда как философ идёт много дальше, чем способна позволить увидеть наяву его собственная жизнь?

— Вы не ошиблись. Так и обстоит дело, в том и отличие человека от животного. В каждом из нас есть частица Творца всего сущего, но никто из нас не обладает его вечностью. Мы можем прикоснуться к Его делу, стать помощниками в пути, как были наши предки и станут наши потомки. Одновременно с этим…

— Мы живём здесь и сейчас.

— Да! Но таков Его замысел. Ограничив нашу жизнь, Творец подталкивает нас максимально серьёзно относиться к тем дням, что даны нам для жизни. К вниманию к деталям, качеству. Лишь немногие, их мы и зовём философами, созданы Им для напоминания о том, что в руках наших только мгновение и потому не стоит тратить его возлежав на печи.

— Любопытный подход. Другими словами, вы ратуете за то, что человек должен жить так, словно он может создать некую законченную форму для своих замыслов, не слишком щепетильно относясь к прошлому и даже настоящему, зато благородно разрешая следующим поколениям переделывать его труды по своему разумению, пусть хоть все сломают?

— Именно так.

— Чем же это принципиально отличается от знаменитого «после нас хоть потоп»? Разве сии взгляды, в чем-то весьма разумные, я признаю это, не несут в себе комфорт эгоизма самолюбования, раздутой самооценки, наплевательства на всё и всех кроме своих желаний? Знаете пословицу: гдадко было на бумаге…

— Да забыли про овраги! — подхватил Сергей Львович. Видно было, что наша беседа приносит ему удовольствие. Он как-то помолодел и словно расслабился. — Но вы не учитываете в вашем опасении, что человек живет не один. Его всегда окружают… другие люди. Есть и другая пословица, что один в поле не воин. Люди не позволят никому позабыть об этом. Никому и никогда. Даже тому, кто вообразит себя единственным проводником Его воли. Тем более тому, скажу откровенно. Благо не может быть единоличным, в таком случае оно превращается во вред. Но когда человек помнит о собратьях своих, когда думает о благе общем — он может достичь столь многого, что…

«Ради всеобщего блага. — подумал я. — Ясно и понятно. Где-то я это уже слышал. Что дальше?»

— Сколько вам нужно? — спросил я главу рода Пушкиных.

— О чём вы? — притворно тот изобразил непонимание.

— О чём бы с вами не разговаривали, разговор всегда идёт о деньгах. — удержаться от цитаты из Мерфи я не мог. — Если с вами говорили не о деньгах, то вы ничего не поняли. Или с вами вообще не разговаривали. Это слова одного астраханского купца, мне понравились.

— Занятно. Но, право…

— Не подумайте о мне плохо, Сергей Львович, — выставил я примирительно руки, — вы говорите столь убедительно, и возразить нечего. Однако, я — делец, прекрасно знаю, что без средств весьма сложно совершать благие дела. Вот и подумал…отчего не помочь ближнему через вас?

Сказано было грубо, мысленно я корил себя, но собеседник не был удивлён. Поиграв губами, он озвучил сумму в тридцать одну тысячу, четыреста пятнадцать рублей и девяносто три копейки.

— Что же, пусть это станет моим взносом…

— Первым камнем в фундаменте…

— Первым?

— Человек подобный вам строит на совесть. Поверьте моему опыту, молодой человек.

— Гхм. Возможно. Пусть так.

— Но вы не правы, ставя эту безделицу столь высоко. Я хотел попросить вас совсем о другом.

— Весь внимание, ваше высокородие! — подался я вперёд, несколько обалдев от суммы «безделицы» в устах человека ещё полгода назад имеющего в кармане только вошь на аркане. Господа во всей своей красе.

— Александр. Меня тревожит мой Саша. Он такой доверчивый.

— Насколько мне известно, он прекрасно себя чувствует. — не сдержал я ехидства в голосе. Ещё бы! Вместе со своим другом Нащокиным тот вернулся в весёлые годы юности, и явно не собирался из них возвращаться. Проказы, достойные разве что непутевых школяров, пока сходили с рук герою, но бесконечно это длиться не могло.

— У меня нехорошее предчувствие, Стефан. Мне снятся дурные сны. В них с моим Сашей что-то случается. Я просыпаюсь в холодном поту оттого, что не могу помочь и уберечь своего мальчика. Потому и пришёл к вам.

— Польщён, но моё имя не Арина Родионовна, простите за прямоту. Как вы себе видите…

— Да просто будьте с ним почаще. Вы везучий. Невероятно везучий. Я знаю. Даже попытка отравить моего сына разбилась о вас.

— Гм. — об этой «попытке», стоившей мне немало нервов на невольной аудиенции у самого Бенкендорфа, и ещё столько же перед глазами императора, я мог бы рассказать всё. Но не стал, помятуя любимый из законов Мерфи, что если вам сказали всю правду, то вас сейчас ликвидируют. Старший Пушкин был мне нужен живым и здоровым.

Какие именно опасности грозили его сыну «в сновидениях», он так и не уточнил. После я долго сидел перед камином в одиночестве, переваривая новый пластик информации. Сказано мне было много, даже слишком. Поразмыслив, я решил отложить на несколько дней выезд на место строительства укрепления, где уже завершились (должны были) земляные работы. Трудностей добавилось, но теперь это бодрило. Вот уж воистину — клин клином! Ласкало ощущение поднятия на некую новую ступень, незримую, но очень и очень важную. Кажется, меня «взяли в разработку», как говаривали актёры изображающие акул вербовки. А может и нет, насочинял себе лишнего. Может, просто повернулся под руку обыкновенному фантазеру и мечтателю? Посмотрим.

«И все-таки мне нужен штаб. Хороший секретариат как минимум. И люди, люди, люди. Где их взять?» — на этой мысли я уснул в кресле.

Глава 11

Скоропостижная смерть Николая Афанасиевича Гончарова привела в движение паутину родственных внутрисемейных связей, дав возможность Александру назвать последующий процесс «Великим переселением народа».

— Натали повезла с собой черное платье, а назад привезла пару белых. — так объяснил он ситуацию Степану. Тот принял весть с непроницаемым лицом.

Половина из детей Гончарова перемещалась в новые места жительства.

Во-первых, наследник, статный и фатоватый молодой человек, Дмитрий Николаевич, служащий в коллегии иностранных дел, отправлялся в Москву. Дела майората шли плохо, управлять свалившимся на его голову наследством из Санкт-Петербурга было никак нельзя. Бросать службу — тоже, отчего и вышло решение направить его служить в Москву по части архивов. Это устроило всех кроме самого наследника, человека весьма беспутного и страдающего от разлуки с дружками. Подобно многим столичным «штучкам», бедняга искренне верил, что фигуры подобные ему в плане стиля и утонченности, способны жить достойно лишь в самом центре известной им жизни. Увы — с начальством не поспоришь, с проявлением оным заботы отеческой — тем паче. Начальство на то и начальство, способно проявить не только заботу.