Жорж Сименон – Признания мои и комиссара Мегрэ (страница 11)

Я так же вежливо промолчал. Приехав и поднявшись в квартиру Пушкиных, мы увидели что-то напоминающее растревоженный улей. Прислуга, чья численность утроилась по сравнению с осенью, изо всех сил изображала бурную деятельность. Всё эти Марфы и Параши с Иванами хлопотливо носили мебель, картины, вазы, мыли полы, покрикивали друг на друга, толкались.

— Готовитесь к параду, Александр Сергеевич? Командовать которым будете вы?

— Да, что-то в этом роде. — с нотками смущения отозвался Пушкин.

Наталья Николаевна встретила нас с присущим ей жизнелюбием. Каким-то образом она прекрасно ориентировалась в творившемся кругом хаосе, твёрдо указывая что и куда нести, что кому делать и выглядела очень довольной. Решив, что от добра добра не ищут, мы прошли в кабинет Пушкина. Там он показал мне записку, полученную вместе с шампанским.

— Это не мой почерк, — вынес я вердикт, хорошенько рассмотрев бумагу, — и стилистика не моя. Странно, что такой человек как вы не понял это сразу.

— Да, текст показался странным.

— Только показался? «Уважаемый Герой России и Спаситель Императора, ваш ничтожный холоп спешит сложить к вашим ногам это презренное вино, дабы вы имели достойную вас возможность напоить им тех кто покажется вам достоин поздравить вас с повышением», — прочёл я начало вслух. — какое-то издевательство, а не письмо.

— Гхм.

— Нет, действительно черт знает что. Как вы могли допустить, что подобное могло выйти из-под моего пера?

Пушкин смутился ещё больше.

— Не обижайся, Степан.

— Не обижаюсь, просто недоумеваю. Как?

— Подумал, что ты так шутишь, — развёл руками поэт, — разве это невозможно? Ты ведь все время шутишь, Степан, отчего бы и не подумать?

— Бумага плохая. Дешёвая. Нет, я не мог послать вам такое, Александр Сергеевич. Никак не мог. Но кто же тогда? Позволите осмотреть вино?

Пришлось Пушкину оторвать двух «дармоедов» лакеев от их бурной деятельности, и вот уже через несколько минут они внесли ящики.

— Знаете, господин статский советник, это не шампанское. Этикетки приклеены криво и плохо.

— Вижу.

— Я не знаток игристых вин, как и вин в целом, но, что в шампанском не должно быть осадка — знаю. А в этих бутылках он есть.

— И это верно, Степан.

— Так как же вы могли подумать, что…

— Потому и зашёл к тебе, — развёл руками поэт, — сказать, что шутка неудачная. Но если это не ты, тогда не знаю. Как проверить вино на яд?

— Вы все-таки допускаете?

— Странно как-то. Если это шутка, то наивная. Ни один человек из общества не признает в этом напитке шампанское уже по внешнему виду.

— Давайте рассуждать логически. — предложил я. — Допустим, что некто вздумал пошутить. По каким-то ему известным причинам, он решает прикрыться мною. Этот некто плохо знает меня, вернее, не знает вовсе. Но слышал. Или видел, но в состоянии когда я не смог произвести достаточно комплиментарное впечатление. В глазах этого некто, я — возомнивший о себе холоп. Не ухмыляйтесь, Александр Сергеевич, именно так. Этим можно объяснить странности. Мужик изображающий из себя человека благородного — смешон, или должен быть смешон. Вчера водку из корыта хлестал, а сегодня вина ему подавай, да подороже. Ему и подали. Продали бурду под видом элитного вина. Дурак и не заметил.

— Предположим. Что из этого следует?

— Могу только догадываться. Записка, столь странная, видимо тоже несёт собою роль элемента подтверждения того, что писана холопской рукой. На что рассчитывал отправитель, вот в чем вопрос.

— Каковы твои версии?

— Их много, ваше высокородие. Основных четыре. Мне их озвучить?

— Разумеется!

— Извольте. Первая. Отправитель человек благородный, избыточно благородный, я бы сказал. Отчего он допустил столько промахов. Но цель его — шутка. Возможно, злая шутка. Вы примете за чистую монету и вспылите. Не успели дать человеку свободу, как он вздумал потешаться над вами! Посади свинью за стол, она и ноги на стол.

— Но этот холоп о себе возомнивший, говоря твоими словами, старался в меру сил. За что же на него серчать?

— Пусть. Но если нашему таинственному отправителю известно больше? Он явно не беден, судя по бутылкам и упаковке. Они оригинальные. Что если он рассчитывал на вашу мысль о зависти. Что вы решите, будто я съедаем жадностью и злобой к вашим…хмм… подвигам. И тогда это уже не шутка, а вторая версия. Покушение на убийство. Да-да, дорогой Александр Сергеевич, убийство, которое легко свалить на меня. Мы с вами Моцарт и Сальери нижегородского разлива. Трагедия и фарс в одном бокале.

— В тебе гибнет драматург, Стёпушка.

— Я реалист. С каких это пор вы решили, что покушений на вас больше не будет? Здесь идеальное прикрытие. Охамевший мужик травит барина. Можно сочинить пьесу и продавать её за деньги.

— Каким образом? Я ведь сразу увижу, что это не шампанское.

— Но вы могли попробовать их любопытства. Допустим, вы не рассердился, а рассмеялись. И вам стало интересно, чем же подменили вино. Для полноты анекдота это стоит знать. И вот вы открываете и пробуете. И умираете в страшных мучениях. Прошу простить, но вы сами назвали меня драматургом, значит погибнете не сразу, а на руках безутешных друзей и родных. Скандал на всю Россию!

— Каков третий вариант? — Пушкин мрачнел все сильнее, видно было, что он сам тревожится всерьёз.

— Это послал действительно мужик. Или купец. Из моих конкурентов и завистников.

— Ну уж!

— Вы зря недооцениваете изобретательность податного сословия. Сказать вам правду — она очень коварна. Вам покажется глупым, но вполне может статься, что целью удара являетесь не вы, а я. А вы — подвернувшаяся удобная жертва. Здесь, правда, неясно, что именно в бутылках. В любом случае проверить их содержимое необходимо.

— Хорошо. Дальше.

— Что — дальше?

— Ты говорил, что имеешь четыре версии, но озвучил только три.

— А, ну да. Четвёртая заключается в том, что это действительно отправил я. Зачем — не могу сказать, ведь если я это всё задумал, то каков же резон выдавать самого себя?

— Степан!!

— И не надейтесь, ваше высокородие. Не признаюсь. Одно скажу — в вашем случае там точно не яд.

— Странно, что нет пятого варианта, в котором я сам себе отправил эти бутылки.

— Хм. Не подумал о таком. Вы нашли пятый вариант, господин статский советник. Но зачем вам это было нужно?

Пушкин безнадёжно махнул рукой в мою сторону и погрузился в раздумья. Я же чувствовал себя очень бодро. Утренней мерзости как не бывало. Интересно, что бы сказал и сделал Александр, знай он, что такой же ящик, с немного измененным содержимым, движется на юг, имея конечным адресатом дедушку Натальи Николаевны? Ничего хорошего не скажет и не сделает. А мне казалось, что жребий брошен и Рубикон перейден. Апачи вышли на тропу войны. По сути, так оно и было.

Глава 7

Столько похорон, сколько я видел за эти несколько лет, не могло не оказать существенного воздействия на моё мировоззрение.

В Кистенёвке, с населением немного превышающем тысячу-полторы христиан обоего пола, за неполные три года скончалось свыше семисот человек. Подавляющая часть из них — дети, совсем маленькие. Родилось за тот же период не меньше, даже немного больше. Сводная картина наблюдалась во всех окрестных сёлах и деревнях, как и по всей Нижегородской губернии целиком.

Книжные определения, такие как младенческая смертность, фертильность женщин, убыль или рост населения в изучаемый период, не дадут должного представления даже для людей не жалующихся на недостаток воображения. Это было нужно увидеть.

Например то, что в селе приблизительно четыреста женщин, считаемых от только что вышедших замуж и до немногих глубоких старух. Что большинство из них постоянно беременны. Никогда не видел столько женщин в положении одновременно. Что рождается в год около двухсот пятидесяти младенцев, не считая тех кого не удалось доносить. Что сто из этих детей не доживёт до года. Что ещё сто детей за год умрёт из тех кто постарше. Отсутствие антибиотиков, детские болезни, смутное представление о гигиене (с медицинской точки зрения), сам образ жизни, всё это собирало свою жатву.

Пугало ли это? Меня — да, их — нет. В селе не было ни одной женщины, которая хотя бы раз в жизни не «заспала» младенца. Так говорили, не проверял. Выражение это означало то, что пришедшая с тяжёлой, очень тяжёлой работы мать крепко засыпала, и во сне нечаяно душила своим весом младенца. Правда или нет — не знаю, но что редкостью не являлось — пришлось поверить.

Как относились ко всему этому? Огорчались, конечно. Похоронить младенца — три копейки. Тех кто старше — десять копеек. Гробик сколотить. Взрослым попроще, для них гробы почти всегда были наготове, кроме совсем бедняков. У меня бабушка больше двадцати лет упорно откладывала деньги себе на похороны, я только посмеивался. Здесь — делали себе гробы заранее, засыпали зерном и ставили на чердак. Бельё приготовляли. Удобно. Отдал человек Богу душу, а уже всё готово. Обмыть, отпеть, оплакать, обрядить, положить два пятака на глаза (даже слепым), положить ещё сколько-то денег в гроб (да-да, пойдут в оплату за проход в иной мир, атавизм язычества), закопать. После — помянуть. Вот и всё. Бабы ещё нарожают, прямо вот сейчас.

Вся жизнь крестьян представляла собой калейдоскоп из бесконечных рождений и похорон. Это касалось не только людей, а и скота, урожая. Все рождалось и умирало постоянно, одновременно и циклично и перемежая одно с другим. Рассвет — жизнь, человек проснулся. Закат — смерть, человек уснул. И так всегда.