Жорж Сименон – Пассажир «Полярной лилии» (страница 11)
Капитан побагровел, в свой черед поднялся и чуть было не влепил мальчишке пощечину.
— А с каких это пор джентльмены лгут? — жестко отпарировал он. — С каких пор джентльмен клянется, да еще в присутствии полиции, что видел, как человек бросился за борт, хотя это вовсе не человек, а мешок с углем?
Капитан почти тут же раскаялся в своей вспышке — так страшно исказилось лицо Вринса. Молодой человек раскрыл рот, не в силах ни заговорить, ни вздохнуть. Зрачки его с отчаянием и тревогой впились в Петерсена. Побелевшие пальцы беспомощно задвигались.
— Я… я…
— Ну-с? Вы в самом деле видели, как Эриксен прыгнул в воду?
На лбу третьего помощника заблестели капли пота, кадык судорожно заходил вверх и вниз.
— Мне нечего сказать.
А ведь он вот-вот разрыдается!.. Капитан был уверен в этом, настолько уверен, что его подмывало хлопнуть щенка по плечу, крикнуть ему:
«Перестаньте себя изводить, дуралей! И не воображайте, что какая-нибудь там Катя Шторм стоит этого».
Но Петерсен промолчал, о чем вскоре и пожалел. Он взглянул на свой незаконченный многоугольник и еще раз мысленно сблизил точки, означавшие влюбленных.
Он был слишком взбешен, а гнев — плохой советчик.
— Вот, значит, кого в Делфзейлском училище считают парнем исключительной честности! — пробурчал он достаточно внятно, чтобы его расслышали.
И тут Вринс со слезами на ресницах чуть ли не простонал надломленным голосом:
— Разве в Норвегии честность состоит в том, чтобы предавать женщину?
Он больше не владел собой. Был готов на все. Дышал прерывисто и шумно.
Капитан на секунду потерял дар речи.
— Даже если эта женщина — вульгарная…
— Замолчите! Запрещаю вам…
И Петерсен замолчал. Кончилось! Ярость его внезапно улеглась. Он понял, насколько смешна эта сцена и омерзителен подобный разговор.
Эдак он, чего доброго, кончит дракой с перевозбужденным подростком, губы которого пляшут в конвульсивной дрожи!
Омерзительно! И, как всегда бывает в таких случаях, начинаются намеки, обидные для другой нации!
Воцарилась тишина. Капитан мерил шагами три погонных метра своей каюты.
— Чем могу еще служить? — с трудом выдавил Вринс.
Петерсен опять промолчал, лишь взял на ходу листок с многоугольником и скомкал его.
— Один уже мертв, — тихо вымолвил он.
В сущности, это был способ извиниться, не принося извинений. Вринс истолковал реплику по-другому:
— Значит, вы обвиняете меня…
— По-французски читаете?
— Немного.
— Тогда взгляните.
Петерсен протянул помощнику газету, найденную под подушкой у Штернберга, сел за бюро и, чтобы не мешать Вринсу, сделал вид, что углубился в вахтенный журнал.
Он был не слишком доволен собой. Все получилось на редкость нескладно.
Прежде всего, зачем он начал с Вринса, а не с других?
Конечно, от билетов в «Кристаль» и веера Кати Шторм никуда не уйдешь. Не забыл Петерсен и то, в каком виде молодой человек вернулся на «Полярную лилию» в десять утра.
Кроме того, не случайно же немка еще в первый вечер послала за третьим помощником и битых два часа гуляла с ним по палубе.
И, наконец, ночь в Ставангере: двое влюбленных в одной каюте.
Ну и что? Разве Катя Шторм совершила хоть малейший поступок, позволяющий заподозрить ее? Французская газета пишет не о ней, более того, вообще не упоминает никакой женщины. Да женщина и не могла бы заколоть Штернберга с такой силой и так зверски.
Петерсен покраснел: он вспомнил, как в день отплытия, когда пассажирка поднималась по трапу в салон, сам любовался ею.
Что, если он попросту ревнует к своему третьему помощнику? И бесится, видя, как тот без всяких усилий помешал капитану свести интрижку?
«Неправда! — мысленно одернул себя Петерсен. — Я чувствую: за этим
Но понять, что именно, — он не мог. И, грызя себя за это, испытывал унижение, неуверенность.
— Что скажете, Вринс?
На этот раз он отказался от иронического «господин Вринс». Статью молодой человек уже пробежал, но газету все еще держал в руке, машинально продолжая читать дальше.
Лицо у него потускнело, фигура утратила подтянутость.
— Зачем вы показали это мне? — обеспокоенно проговорил он. — Какое отношение…
— Сейчас скажу. Судя по всему, советник фон Штернберг появился на «Полярной лилии» в поисках убийцы Мари Барон и, вероятно, его сообщников. Не забывайте: на улице Деламбр были и женщины.
Вринс решительно человек контрастов. Его поведение опять резко изменилось.
— Это все? — с ледяным спокойствием осведомился он.
И все-таки глаза у него потерянные.
— Вам этого мало?.. Человек убил девушку. Он у нас на борту…
— И вы предполагаете, это я?
Вринс произнес эти слова с бледной улыбкой, куда более горькой, чем рыдание. Терпение Петерсена иссякло.
— Ступайте! — буркнул он. — Идите достаивать вахту. Надеюсь, свежий воздух пойдет вам на пользу.
Капитану хотелось, чтобы Вринс не подчинился. Он следил за ним краем глаза. Но молодой человек повернулся кругом и вышел.
Оставшись один, Петерсен поднял листок, где поставил точки и тире, разгладил его, потом опять скомкал и швырнул в мусорную корзину.
Вечером, за едой, Катя Шторм дважды попросила у капитана прикурить и все время заговаривала с ним о пейзажах, которыми любовалась в пути.
Йеннингс, полицейский из Ставангера, сам попросил кормить его отдельно, так что в конце стола по-прежнему сидела все та же горсточка людей, за спиной которых, робко улыбаясь, мелькал блондин-стюард в белой куртке.
На месте хозяина сидел капитан, справа от него Катя Шторм, рядом с нею — Эвйен, напротив нее — Шутрингер.
Когда девушка молчала, за едой подчас вообще не возникало разговоров. Потом оставалось лишь одно: доплестись до салона, где — это уже стало традицией — кофе разливала немка. Стюард только подавал кофейник и чашки.
— А когда начнутся настоящие морозы?
Ответил на вопрос Эвйен:
— В такое время года особенно холодно не бывает: минус двенадцать на широте Лофотен, семнадцать-восемнадцать — в Ледовитом океане.
Петерсен с досадой отметил, что на Эвйена тоже действует общество Кати. Это было тем более необычно, что ему случалось за целый рейс не обменяться ни словом с соседями, которые недоуменно поглядывали на этого холодного господина с размеренными движениями и серыми, как море, глазами, способного проводить долгие часы на палубе или в салоне, не шевелясь и уставясь в одну точку.
«Неужели все до одного начнут увиваться за нею?» — думал капитан, поглядывая на Шутрингера.
Но бритоголовый немец, который последние два дня выходил к столу в свитере, продолжал есть с основательностью, граничащей с обжорством.