Жорж Минуа – Филипп Красивый (страница 122)

28 ноября. Жак де Моле явился снова. В качестве меры предосторожности на заседание был приглашен сам Гийом де Ногаре. Чтобы смутить Моле, он рассказал историю о том, что он обнаружил, по его словам, в хрониках аббатства Сен-Дени запись, в которой говорилось, что в прошлом Великий магистр и сановники ордена принесли вассальную присягу Саладину, и что последний объяснил их поражение тем, что "они пристрастились к содомии и потерпели поражение в вере и законе". Ногаре не стоило беспокоиться. Моле отказался от защиты ордена. Он заявил, что будет говорить только в присутствии Папы, "что он неграмотный и бедный рыцарь, и что он слышал из зачитанного ему апостольского письма, что господин Папа оставил за собой право судить его и некоторых великих сановников ордена; и по этой причине в настоящее время […] он не хочет больше ничего говорить об этом деле".

Выслушав последнего тамплиера, Пьера де Сафед, который также отказался от защиты ордена, комиссия решила приостановить слушания на два месяца, до 3 февраля 1310 года, чтобы дать епископам больше времени для опроса тамплиеров, содержащихся в провинциях, которые хотели бы приехать в Париж для защиты ордена. С одной стороны, никто не встал на защиту тамплиеров, и чаша весов по-прежнему склонялась в пользу осуждения; с другой стороны, прошел еще год без каких-либо решительных результатов, поскольку епархиальные комиссии только начали собираться. Тактика промедления Климента V снова сработала, и орден получил еще одну отсрочку.

1309 год, год разочарования для короля 

Для Филиппа Красивого 1309 год был разочаровывающим почти во всех отношениях. Переговоры по Фландрии  зашли в тупик. В марте жители Брюгге вновь восстали против положений Атисского договора. Король обратился к Папе, и Папа отчитал мятежников, пригрозил наказать графство, но ничего конкретного не сделал, даже отказался от отлучений, которые были предусмотрены в случае невыполнения договора. Климент V, вероятно, был доволен тем, что король занят этой проблемой, поскольку это заставило его отодвинуть на второй план вопрос о ордене тамплиеров. В апреле в Париже состоялась новая конференция. Граф Роберт де Бетюн был настроен миролюбиво, и король пошел на крупную уступку: он отказался от идеи разрушения городских укреплений, за исключением укреплений Брюгге, который не прислал ни одного делегата. Играя на соперничестве фламандских городов, он добился согласия муниципальных властей графства, которые один за другим с мая по июль давали клятву соблюдать Парижский договор. Изолированный со всех сторон, Брюгге вынужден был подчиниться: 27 июля бюргеры принесли присягу. Они присягнули на тех же условиях, что и остальные города, за исключением укреплений, которые должны были быть сведены к тем, что были столетием ранее. Ipso facto (в силу самого факта) было вновь провозглашено отлучение от церкви тех, кто не хотел соблюдать соглашение.

Однако дело не было закончено, поскольку не был решен фундаментальный вопрос о противоречиях между производителями/торговцами текстиля и городскими патрициями. Снова начались беспорядки. Граф Фландрский, поддерживавший патрициев, стал объектом нескольких нападений, в то время как его старший сын Людовик де Невер встал на сторону торговцев. Более того, граф не желал выплачивать причитающиеся королю репарации и оставлял часть из них себе, что раздражало королевский Совет. Замешательство достигло своего апогея в котором трудно различить позиции сторон.

Именно в этом контексте произошла история, которая могла бы быть просто анекдотом, забавной историей для разрядки атмосферы, но которая из-за социально-политической напряженности приобрела масштабы государственного дела ― история Жана де Вьерзона и дамы де Мортань. Упомянутая дама была выгодной партией для брака являясь шателеном Турне и сеньором Мортань, находившегося в месте слияния Скарпе и Эско. В 1297 году, отвергнув одного из многочисленных сыновей Ги де Дампьера, она вышла замуж за члена Брабантского дома Жана де Вьерзона. В 1302 году он был убит в битве при Кортрейке, и вдова была безутешна. В 1307–1308 годах группа кающихся паломников, "Louez-Dieu", странствовала по северной Франции и Фландрии, объявляя о скором возвращении сеньоров, погибших при Кортрейке, включая графа д'Э, сира Кренема и Жана де Вьерзона. Кающиеся даже говорили Марии де Мортань, что ее муж не погиб, что он совершает покаяние и скоро вернется.

И вот 23 февраля 1309 года, он действительно въезжает в Турне, и его сопровождают родной брат короля, Людовик д'Эврё, который также является сыном тетки мужа Марии де Мортань, Марии Брабантской, второй жены Филиппа III, а также камергер короля, Ангерран де Мариньи. Присутствие этих двух важных фигур рядом с воскресшим человеком сразу же вызывает подозрение. По мнению хрониста Жиля Ле Мюизи, будущего аббата Сен-Мартен-де-Турне, это была явная подстава, махинация королевской власти, в частности Ангеррана де Мариньи, чтобы заполучить в свои руки кастелянство Мортань.

Факт остается фактом: "Жан де Вьерзон", признанный всеми близкими ему людьми, вновь занял свое место во главе всех своих сеньорий и в постели своей жены. Была ли она одурачена или стала соучастницей? Мы не знаем. До сих пор трудно поверить, что за семь лет она забыла интимные особенности своего мужа. Но через несколько недель обман был раскрыт. Согласно Chronique des évêques de Liège (Хронике епископов Льежа) Жана де Хоксема, лже-Жан де Вьерзон был другом детства Марии де Мортань, Жаком де Гистеллесом. Когда его разоблачили, он был заживо похоронен за то, что принял личность умершего человека, а другие выдававшие себя за воскресших после Кортрейка были повешены. Это дело вызвало большой переполох во Фландрии, где Филиппа Красивого подозревали в соучастии в обмане, и это подозрение, казалось бы, подтверждалось тем фактом, что после смерти Марии де Мортань было обнаружено, что она подготовила передачу своих сеньорий королю. Однако по мнению посла арагонского короля Филипп действовал из лучших побуждений, он тоже якобы искренне верил в эту историю о воскрешении. 10 мая 1309 года Р. де Кане написал королю Арагона: "Я полагаю, мой господин, что вы слышали, что некоторые из баронов и рыцарей, которые, как говорят, погибли во Фландрии, восстали из мертвых. Это, милорд, неправда. Правда в том, что некоторые люди пытались занять места баронов, которые погибли там, и говорили, что это они и есть. И этому король Франции и весь его совет поверил на время. Но обман был раскрыт, и король повесил всех, кого смог схватить из так называемых воскресших".

Историки в целом согласны с этим суждением и отдают предпочтение искренности короля. Сфабриковать такое дело было бы рискованно и противоречило бы благочестию государя. Однако присутствие его брата и Мариньи вызывает сомнение: мог ли король сам манипулировать своим окружением, в частности, своим камергером, который не имел таких же угрызений совести? Мы не знаем. В любом случае, эта интрига нелестна для короля: либо он проявил легковерие, либо бесстыдное двуличие. Вторая гипотеза все же была бы более лестной для его памяти.

Но, тем не менее, эта история значима с нескольких точек зрения. Прежде всего, она иллюстрирует хрупкость рационального мышления самих правящих классов, которое легко поддается грубым обманам; это согласуется с тем, что мы наблюдали в связи с ростом иррациональных верований, пророчеств и суеверий. На политическом уровне мы также отмечаем чрезвычайную хрупкость дипломатических отношений, находящихся во власти такого гротескного инцидента, который приобретает масштабы государственного дела и обсуждается в переписке послов. Этот инцидент также напоминает нам о важности политического самозванства в Средние века — явление, которое стало еще более возможным благодаря легковерию общественного мнения, которое к 1300 году распространилось даже на образованную часть общества. Наконец, как мы только что предположили, дело вызывает интерес в отношении психологии Филиппа Красивого. Вопреки образу короля-законника, холодного, циничного и расчетливого, оно напоминает нам, как пишет Роберт Фотье, что Филипп IV "был человеком своего времени, доверчивым, как и его современники, возможно, даже более доверчивым из-за определенного мистицизма". В любом случае, этот эпизод является для его репутации не очень удачным. Может быть, зверский характер наказания самозванца был гневной реакцией короля, который был в ярости от того, что его одурачили таким грубым и унизительным способом?

И это не единственные разочарования, которые он испытал в этом году. В Англии Пирс Гавестон, фаворит короля, чье присутствие оскорбляло юную королеву Изабеллу, вернулся ко двору. В марте 1309 года Эдуард II отправил важное посольство в Авиньон, чтобы попросить Папу отменить приговор об отлучении Гавестона, если он вернется из ссылки в Ирландии. Климент V, ссылаясь на процедурные нарушения в приговоре, вынесенном архиепископом Кентерберийским, удовлетворил просьбу. По пути из Лондона в Авиньон послы остановились в Париже, где встретились с королем, который тщетно выражал свое несогласие. Это было еще не все: в июле Филипп Красивый предложил Эдуарду II встретиться с ним. Это предложение было отклонено в письме от 30 июля под предлогом того, что король Англии готовился возобновить войну в Шотландии. 29 сентября он созвал армию в Ньюкасл. Три дня спустя, 3 августа, он снова обратился к королю Франции с жалобой на то, что тот в своем письме признал за Робертом Брюсом титул короля Шотландии. Поведение зятя стало почти оскорбительным для короля Франции.