Жорж Колюмбов – Родное гнездо (страница 48)
Было бы здорово помещать человека в экранированную комнату, где совсем нет помех! Только где такую взять? Посмеялись, вспомнив одного мужичка, который делал себе шапочку из фольги, чтобы ушлые инопланетяне не украли его бесценные идеи. Ладно, у психов свои заботы, но им-то как быть? Пока эксперимент закончился провалом.
* * *
Пришел с работы отец. За ужином огорченные друзья рассказали о своих трудностях. Отец внимательно выслушал их и переспросил:
— Так все дело в помехах? В сетевых наводках?
— Не только в сетевых, они просто самые сильные, все забивают. — Семен нервничал, впрочем, это не мешало ему уплетать мамины котлеты за милую душу.
Отец помолчал, видимо, перебирая различные варианты.
— Задача в целом непростая, но в ограниченном объеме ее решить можно.
— Как это? — не понял Торик.
— В объеме одной комнаты. Или для одного человека. Есть такая штука, называется клетка Фарадея. Да, тот самый Майкл Фарадей, в честь которого названы микрофарады на конденсаторах, придумал ее в начале прошлого века.
— И как она нам поможет? — недоверчиво спросил Семен.
— На радиочастотах это бы не сработало. Но у вас огромная длина волны, поэтому для экранирования не обязательно делать сплошную стену металла, достаточно густой сетки.
Торик с Семеном перестали жевать и переглянулись. Оба знали физику, каждый на своем уровне, но такая простая мысль почему-то не пришла им в голову. Да! Можно сделать камеру из проволоки, чтобы она не пропускала помехи. Причем достаточно большую, чтобы внутри нее размещался человек. Камера экранирует помехи, значит, внутри, где находится человек, помех нет и можно ловить слабые сигналы!
Все сразу оживились, начали обсуждать конструкцию. Ориентироваться решили не на сидящего, а на лежащего человека. Тогда частью конструкции должен стать диван. С одной стороны — смешно и нелепо, а с другой — логично: ведь сама задача напрямую связана со сном.
Оставалась еще проблема электродов. Прищепки на ушах сводили всю их полезную теорию на нет. И тут неожиданно в разговор вступила мама. Как обычно, издалека и многословно, казалось бы, совсем не о том.
— А я вот позавчера к Тамаре Викторовне заходила чайку попить. Она у нас в поликлинике физиотерапевт. У них там много всяких аппаратов в кабинете — и для прогреваний, и для диагностики. Помнишь, я тебя водила уши греть на УВЧ?
Торик вяло кивнул. Про свои непутевые уши, которые в детстве вечно болели, он вспоминать не любил.
— У них там поставили энце… как там, в общем, ЭЭГ-аппарат. Снимают картину мозговой активности пациентов.
С этого момента всем стало интересней.
— Я думала, их надо брить наголо, как раньше, пациентов-то. А она говорит — нет, теперь уже не надо. На голову надвигают такую штуку… — Мама провела рукой по волосам и сняла ободок. — Вот такую примерно, только там зубцы металлические и подлиннее, а штук их поменьше, где-то десяток. И все работает.
— А это идея, между прочим! — обрадовался Семен. — Такая гребенка мне гораздо больше нравится, чем наши прищепки. Спасибо, теть Вер, и котлеты, кстати, у вас замечательные!
— Слушай… — Мысль Торика побежала дальше. — А мы сможем снимать сигнал с тех же электродов, на которые подаем напряжение?
— А как? Мы туда подаем до семи вольт, а ловить пытаемся в тысячи раз меньше.
— Так ведь сигналы импульсные, а в схеме ты точно знаешь, в какой момент времени напряжения подаются, а в какой — нет.
— И что?
— Ты можешь «слушать» только в периоды затишья.
— Как это?
— «Здесь играем — здесь не играем», — вспомнил Торик любимую присказку Семена в ансамбле. Потом тут же пояснил мысль. — Здесь мы подаем напряжение — и не слушаем. А здесь только слушаем — и ничего не подаем.
— Тогда у нас еще одна мощная помеха пойдет от этих включений-выключений. Хотя… «Тут надо… техницки!» — подмигнул Семен, цитируя мультик про Фоку.
— Вот и отлично, — подытожил отец. — Тогда с нас — клетка Фарадея.
— А с меня — еще одна схема. — Семену, как всегда, не терпелось перейти к практике. — И там надо будет коммутировать не один ключ, а два, причем…
Торик быстро потерял нить его рассуждений, но кивать не перестал. Не из вежливости. Просто так Семену было проще думать.
* * *
Июнь 1985 года, Город, 20 лет
— …Уверен, многие из вас, сидя в этом зале, недоумевают: зачем проходить летнюю практику именно у нас, на электроламповом заводе? Зачем сейчас кому-то нужны лампы, если есть такие хорошие транзисторы и микросхемы? Так я вам скажу, что второй вопрос заодно отвечает и на первый. Как? Вспомните всего два применения.
Сидевшая рядом короткостриженная Рената страдальчески закатила глаза: сколько можно! Торик усмехнулся, а директор завода продолжал:
— Первое — телевидение. Кто мне скажет, на чем сейчас делают телевизоры?
— На транзисторах, на микросхемах, на микросборках, — послышались ответы.
— Правильно, а изображение в телевизоре вам кто показывает? Кинескоп. А это, как ни крути, — радиолампа. Транзисторных кинескопов еще не придумали. Но! Откуда в телевизоре берется сигнал? Кто его передает?
— Останкинская телевышка!
— Правильно. Ну или Шуховская, на Шаболовке. Там самое современное транзисторное оборудование, но знаете, что я вам скажу? Самые последние, самые мощные каскады все равно делают на огромных радиолампах. И будут делать, потому что в таких режимах и на таких мощностях ни один транзистор работать не сможет, как его ни охлаждай, какие схемы ни придумывай. Только лампы. Ничего лучше пока нет. А значит, мы нужны, и будем нужны. Но есть и второй момент. Они…
— Страшнее атомной войны! — схохмил один из студентов противным фальцетом, спрятавшись под стол, чтобы хулиганство осталось безнаказанным.
— А ведь ты прав, молодой человек, — вдруг сказал директор, усмехнувшись. — Давай вылезай, раз такой смелый, и расскажи нам, что будет с транзисторной техникой даже при далеком ядерном взрыве.
— Что-что, — прогудел шутник уже нормальным своим голосом, — все расплавится.
— А если уцелеет? — наседал директор.
— Да как она уцелеет, если везде лавинные пробои начнутся? Сдохнет она. Нам на военке рассказывали.
— Вот! А ламповый передатчик — как огурчик! Только взрыв отгремел, пыль стряхнули, дунул-плюнул, и он опять работает как новенький. Поэтому нам нужны не только огромные радиолампы для телевизионных передатчиков, но и многие другие. Так что рано, рано нас списывать со счетов! И вот еще что…
Он вдохновенно и пылко говорил еще полчаса, а потом поделил всех студентов на подгруппы и рассказал, к какому цеху завода прикрепляется каждая из подгрупп. Торик оказался на одном участке вместе с Ренатой. Ему было интересно. А ей — все равно.
* * *
Плести так плести! И вот уже Торик с отцом перемотали огромный моток изолированного провода и теперь плетут большую сеть. Больше, конечно, отец — у Торика «руки не из того места растут». Но и он старается делать что может.
Отец все детство подсмеивался над «любимой работой» Торика — сидеть на доске, пока отец ее пилит. Вроде бы дело бесполезное, но так доска хотя бы не трясется, ее реально легче пилить. «Хоть какая-то польза», — говорил отец.
Теперь они плели сеть, не очень густую. Расстояние между ячейками сантиметра два-три, но в местах пересечения продольных и поперечных «нитей» оба провода перекручивали друг вокруг друга, зачищали от изоляции, а соединение пропаивали. Работа нехитрая, но муторная и кропотливая. Поскольку проволока достаточно тонкая и гибкая, решили сначала сплести некое полотно, потом снизу из него «вылепить» плоскую подложку, а сверху — нечто вроде прозрачной крышки, чтобы накрывать лежащего на диване человека.
По-своему подключилась к процессу и мама. Она не плела и не паяла, зато предложила нижнюю поверхность накрыть простынкой, чтобы проволока не впивалась в тело лежащего и не мешала ему засыпать. Потом вместе решили, что одной простынкой не обойдешься, подобрали тонкое одеяло, свернули его вдоль пополам, и получился матрасик. С плетением провозились весь вечер, но до конца так и не доделали. Все устали, но согревало приятное ощущение синергии — ведь они все вместе делали общее дело, каждый свой кусочек, в прямом и в переносном смысле сплетая единое общее целое.
Ночью Торик попытался осмыслить это ощущение. Почему такого не бывает в других случаях? Когда они всей семьей делают уборку, скажем? Или если идут в магазин что-то покупать, как недавно купили новейший проигрыватель. Вроде тоже вместе, все те же люди, с общей целью… А синергии нет. Есть просто совместное дело. А в чем разница? В том, творчество это или нет? Или в каком-то внутреннем настрое? Пожалуй, второе ближе к истине, — решил он. Например, когда они в его детстве отправлялись в большой байдарочный поход, синергия тоже мягко согревала их, хотя там творчества не было. Да, пожалуй, дело в настрое.
* * *
Загадочный полумрак горячего цеха пышет жаром. А двое студентов замерли — стоят и смотрят, не замечая, что вцепились друг другу в рукава.
У бегунов — мощные ноги, у стрелков — зоркий глаз и твердая рука. А у этого мастера — накачанные щеки, нечеловечески раздувшиеся, совсем как у трубача, когда тот берет свое «высокое до». И еще странное лицо — одновременно бледное и красное — полосами. Бледное оттого, что мастер редко бывает на солнце, работает всегда в помещении. А красное — ведь каждый день и час рядом с ним плещется жаркое пламя.