Жорж Колюмбов – Родное гнездо (страница 41)
— Погоди. Так она у тебя где сейчас? Работает? Учится?
— Она-то? Она высоко берет. Поступила к вам в Универ, на экономический. А там знаешь, какой конкурс! Но она умная, пробьется, я даже не сомневаюсь.
Торик слушал восторженные речи друга и размышлял. Что-то где-то не сходилось. По описанию, такая девушка вряд ли бы выбрала беспутного, хоть и обаятельного увальня Семена. Могла бы найти себе кого-то в Москве. Неужели прямо вот такая любовь накрыла? Как Роберта?
— И… в чем подвох? — прервал он неумолчный поток. — Она залетела, что ли?
Семен порывисто вздохнул и взглянул на него чуть ли не с испугом.
— Да ты что! Свят-свят! У меня с этим делом строго. Папа с мамой воспитали. Она… ну… чуть постарше нас будет. Но это незаметно совсем. Она такая красивая.
— Намного? — безжалостно выспрашивал Торик.
— Три года у нас разница.
— Так вы из-за этого — малым кругом?
— Не только, там еще… В общем, так вышло. Ну, извини. Будь все иначе, я бы обязательно тебя пригласил.
— Да ладно. Всякое бывает у людей. Был бы человек хороший!
— Это точно! Но она такая красивая и…
* * *
Роберт был просто в восторге. Все получилось! Именно о такой штуке он мечтал, затевая все это безобразие. Он радостно схватил устройство, пообещал провести испытания, рассказать, что будет, поделиться прибылями и… пропал. Надолго.
На деле все оказалось посложнее. В общежитии народ тертый, к новинкам относятся с подозрением. Особенно, если нечто надевают тебе на голову и включают в сеть. Добровольцев находилось мало. Девушки вообще не соглашались на эксперименты, справедливо полагая, что если внезапно уснут, то потеряют контроль над ситуацией, а студенты — те еще проходимцы: тут же дерзко воспользуются. К тому же, мешали длинные волосы.
В итоге удалось уговорить только четверых парней и одну девушку с короткой стрижкой. Эта не боялась в этой жизни уже ничего, потому согласилась. Впрочем, сон так и не пришел, так, легкая дремота. «Фигня это все у тебя», — припечатала она, когда все закончилось.
У парней результаты тоже не отличались стабильностью. Частоты для каждого человека требовались свои, кто-то полностью отключался, кто-то засыпал, а кого-то устройство лишь едва заметно расслабляло. Запросто такую услугу не продашь. Перспектив не было. Совсем.
Тут Роберт окончательно понял, что поставил не на ту лошадь. Впрочем, проигрывать он тоже умел. А пока он забросил новую игрушку. Не навсегда. Позже она ему пригодилась, когда после бессонных ночей с Алиной требовалось срочно идти в институт и заниматься. Полчаса электросна на нужной частоте отлично восстанавливали работоспособность. И все бы ничего, вот только Алина занималась все хуже.
* * *
Весь апрель Роберт где-то пропадал. В гости не заходил, почти не бывал на лекциях. Самое странное — перестал ходить к Кодеру. Поначалу тот не обратил внимания, но потом уже конкретно спрашивал у Торика: «А где этот, второй-то где? Передумал?» Торик и сам ничего не знал.
Мысли тревожили самые разные. Может, все просто? Раз Роберт получил прибор, Торик больше его не интересует? Хотя сюда не вписывалась история с Кодером: затею учиться у мастера придумал Роберт. Это он проявил себя, договорился, а сам куда-то делся. Непонятно.
И вот теперь он пришел в гости, нервный, взъерошенный и бледный, и торопливо рассказывал последние новости. Затея с прибором потерпела полное фиаско: заработать на нем не получилось. Ну и бог с ним. По-настоящему сейчас его волновало совсем другое — Алина.
Учиться по-хорошему у Алины не хватало ни сил, ни желания. Девица она симпатичная, видная, поэтому попробовала применить на преподавателях женские чары. Не секс, конечно, а так… рассеянная улыбка, многообещающий взгляд. В двух случаях это отлично сработало. Третий стал роковым. Доцент Геннадьев, что вел у всего потока начертательную геометрию, оказался одиноким мужчиной, весьма неравнодушным к студенткам. И теперь его хищный взор приклеился к Алине.
Она пыталась не замечать липких комплиментов и мутных намеков. Игнорировала влажное дыхание в затылок, когда он наклонялся к ней, заглядывая то ли в чертеж, то ли за вырез блузки. Однажды даже решилась поговорить с Геннадьевым всерьез. Увы, он не привык к отказам и все попытки Алины воспринимал как возбуждающую игру. Их беседа привела лишь к осознанию факта: зачет в эту сессию Алина сможет получить только через постель.
— Естественно, она пришла ко мне и все рассказала.
На болезненно-бледном лице Роберта проступали пунцовые пятна гнева.
— У меня нет слов. Понятно, все вышло ужасно глупо. Но что теперь делать-то? Как жить? Как ей помочь с этой чертовой начерталкой, черти ее раздери?!
— Может, в деканат сходить, поговорить… — начал было Торик, но и сам понял, насколько жалко это звучит.
Роберт сжал кулаки:
— Иногда я жалею, что мы живем не во времена Дантесов, верных пистолетов и прочих радостей средневековой жизни!
Он беспомощно поднял длинные тонкие руки к небу:
— Ч-черт! Я ведь даже морду ему не набью!
В итоге ситуация взорвалась через три дня. Поняв, что одному не справиться, Роберт уговорил соседа по комнате и еще одного приятеля вечером устроить доценту на улице «теплую встречу».
Разумеется, Геннадьев узнал и Роберта, и остальных: они же учились на его потоке, ходили на занятия. Дело дошло до декана и вызвало серию скучных заседаний и разбирательств. Понятно, кто в этом споре победил… Роберт как главный зачинщик получил строгий выговор с занесением, причем с обидной формулировкой «крайне низкий уровень дисциплины». А двое его «сообщников» отделались устными выговорами.
Но и этим дело не закончилось.
* * *
С этого семестра у Торика началась философия. Предмет оказался довольно интересным, зато преподаватель — мягко говоря, своеобразным. Семипядов оправдывал свою фамилию: он был поистине безмерен. Высокий и тучный, хотя этим-то удивить трудно. Широкий лоб, глаза из-под валиков мощных надбровных дуг то смотрели остро и мудро, то почти закатывались в волне самолюбования. Большой рот с пухлыми губами неторопливо и веско изрекал одну истину за другой. А уверенные жесты только усиливали впечатление внутреннего величия.
Казалось, Семипядов не только сам верил в радикальную широту и всеохватность философии, но почитал своим долгом внушить такое впечатление всем. Он декламировал, утрировал, повторял тезисы, использовал театральные интонации, делал эффектные паузы, возвышал голос на всю мощь своих недюжинных легких, но и этого казалось мало. Он, единственный из всех лекторов, включал микрофон и делал звук еще громче.
Студенты слушали его с трудом. Даже простые фразы типа «Ваня есть человек, а Жучка есть собака» на такой громкости звучали настолько пугающе, что хотелось немедленно покинуть аудиторию. Но при этом фразы почему-то запоминались и держались в голове до экзамена почти без усилий.
Когда речь зашла об основном вопросе философии, произошло вот что. Семипядов дежурно-громогласно рассказывал, как философы поделились на два непримиримых лагеря: одни считали, что первичны мышление и дух, другие — что природа и материальное. Поскольку марксизм однозначно выбирал материализм, а все остальное объявлял ненаучной ересью, ожидалось, что Семипядов и студентов должен привести к тому же выводу. Но вышло иначе.
Сегодня он понизил свой демонический голос до вполне разумной громкости и отодвинул микрофон.
— Современная философия рассматривает различные точки зрения. Нельзя отрицать пользы, принесенной исследованиями Платона, Лейбница и Гегеля, хотя формально они относятся к другому лагерю.
Мысль показалась необычной. Ее стоило переварить. А дальше случилось невозможное — Семипядов отключил микрофон и заговорил почти шепотом, но при этом так, что его слышал буквально каждый. Слушателям стало совсем не по себе, они замерли, все разговоры и смешки затихли. Оказалось, громовой голос и театральная риторика — еще не самое страшное в арсенале неукротимого лектора.
А он стоял посреди огромной аудитории, полной студентов, и вполголоса рассказывал о самом одиноком из философских течений — о солипсизме:
— Представьте на один миг: вас не существует. Никого из вас. Меня тоже не существует, ни нашей аудитории, ни университета не существует. Нет этого города, нет страны, нет земного шара. Нет даже космоса. Не существует ни-че-го.
Повисла драматическая пауза.
— Но где-то в глубинах безмерной и пустой Вселенной витает одинокий и неприкаянный Мировой дух, который не только выдумал все это, но и продолжает наделять нас с вами жизнью в своем воображении. И делает он это так искусно, с такими подробностями, что мы ощущаем себя живыми. А он творит свою волю и выдумывает, что я говорю сейчас вам эти слова, и выдумывает вас, которые эти слова слушают. Выдумывает дома, в которые вы уйдете после моей лекции, ваших родных, знакомых, всю вашу жизнь. А в реальности ничего этого нет и не было. Ни-ког-да.
Еще одна глубокая театральная пауза для полного осмысления, затем лектор включает микрофон, слегка постукивает по нему пальцем и привычным громовым голосом продолжает:
— Разумеется, современный марксизм как единственно правильное философское учение отрицает подобные нелепые домыслы, я прошу записать это и подчеркнуть! Дважды!