Жорес Медведев – Опасная профессия (страница 66)
Все члены опергруппы поочередно обстоятельно изучали представленный документ.
– Да, это письмо было, очевидно, послано вам, – признал наконец «главный», – но ведь вашей лекции нет в программе конгресса. Почему же вы приехали в Киев? («Для милиционера он знает слишком много», – сразу подумал я. Программа конгресса включала больше тысячи сообщений.)
Я объяснил, что об отсутствии моей лекции в программе узнал лишь в Киеве: окончательный вариант программы раздавали участникам только по прибытии на конгресс, при регистрации в секретариате. Но как член Геронтологического общества и член его правления я имел право зарегистрироваться. Я извлек из портфеля брошюру предварительной программы с перечислением тем секций и симпозиумов и подчеркнул для «опергруппы» следующий абзац:
«Программный комитет рекомендует всем авторам, вне зависимости от того, включены ли их доклады в программу или нет, приехать на конгресс, чтобы обсудить с коллегами свои работы».
– Но вы ведь не получали вызова для приезда в Киев, – не успокаивался «главный».
– Вызов мне не нужен, он служит основанием для командировок, я же нахожусь в отпуске и могу приехать в Киев без вызова.
– Есть ли у вас документы, доказывающие, что вы получили отпуск?
– Таких документов никто не выдает, вы это знаете. Есть приказ по институту, и при необходимости можете это проверить.
– Мы это проверим сразу, – с этими словами «главный» вышел из кабинета.
Интерес опергруппы к вопросу об отпуске был понятен. В период трудового отпуска граждане СССР имели право проживать без прописки в «режимных» городах, в столицах республик и в курортных местах недалеко от морских границ СССР. Отпускникам не нужно было ставить в паспортах штамп о временной прописке.
Через несколько минут «главный» вернулся и сказал:
– Да, вы в отпуске с 27 июня. Мы это проверили.
– Неужели в институте в воскресенье вечером есть кто-то из администрации? – удивился я.
– Мы не звонили в ваш институт, я узнал обо всем там, где следует. Вы когда приехали в Киев?
– 29 июня.
– Где вы остановились?
– У знакомых.
– Сообщите нам их адрес.
– Этого я могу не делать. Если я задержусь дольше трех дней, то сообщу в милицию того района.
Затем мне начали задавать вопросы на самые разные темы: где я научился английскому языку, давно ли работаю в области геронтологии, даже о том, сколько у меня научных работ, о жизни в Обнинске и т. д. Было ясно, что они просто тянут время, ожидая указаний свыше, куда доложили о новой ситуации. Что-то шло не по сценарию. Наличие у меня официального приглашения оказалось для них неожиданным. Трое собеседников куда-то вышли. Затем вышел и «главный», видимо для разговоров по телефону с «центром». Я остался с двумя неизвестными, которые до сих пор молча сидели у меня за спиной.
– А вы за что сюда попали? – спросил я.
– Мы свидетели того, что вы сопротивлялись милиции, – ответил один из них, – думали, быстро все закончится, а вот уже почти два часа, дома небось волнуются, куда мы делись.
– Где ж вы видели, что я сопротивлялся?
– Я видел, что вы спорили, а когда вас взяли за руку, то вы пытались ее вырвать.
– А откуда вы знали, что это милиция? Они были в штатском и не предъявляли удостоверений. Да и «Волга» была не милицейская, без красной полосы.
«Свидетели» молчали.
«Значит, готовили арест на десять суток, – подумал я, – а то и больше». Сопротивление милиции наказывается штрафом или арестом на 10–15 суток, а при серьезных случаях – ограничением свободы на срок до года. Эту статью Уголовного кодекса я знал, ее нередко применяли для тех, кто собирался возле зданий судов, где шли политические процессы.
Минут через десять опергруппа вернулась. «Главный» сел напротив меня и спросил более вежливым тоном, чем прежде:
– Как вы отнесетесь к тому, что мы предложим вам покинуть сегодня Киев и вернуться домой?
Я стал настойчиво возражать, объясняя, что мое внезапное исчезновение вызовет беспокойство у моих иностранных коллег. Президент Международной ассоциации уже знает, что я в Киеве, и я встречался с коллегами из США. Это создаст трудности и для Чеботарева.
– С Чеботаревым мы этот вопрос согласуем, – ответил «главный» и вышел.
Через некоторое время он вернулся и сказал:
– Чеботарев сейчас заканчивает доклад. После этого его вызовут из президиума и поговорят.
– По телефону?
– Нет, туда поехал наш человек.
Минут через тридцать «главный» сказал:
– Ну вот, скоро все кончится, Чеботарева пригласили для беседы.
Через некоторое время все оперативники вышли для совещания. Минут через пятнадцать они вернулись, и «главный» сказал почти весело:
– Ну вот теперь все, придется вам уехать. Вы как предпочитаете – поездом или самолетом?
Я стал возражать, сказав, что лучше подождать до понедельника. Высылка такого рода противоречит законодательству.
– Решение о выезде из Киева окончательное, оно согласовано на всех уровнях, изменить его уже нельзя, – ответил «главный», сделав ударение на слове «всех».
– Но ведь я могу сегодня уехать, а завтра прилететь обратно в Киев, – упорствовал я.
– Этого делать не советую. Если снова появитесь на конгрессе, то все повторится. Может быть, и с осложнениями.
– Но ведь инцидент получит огласку. Зачем это нужно?
– Не беспокойтесь, никаких разговоров не будет. Если кто и начнет говорить, то сразу прекратит.
– Что ж, пожалуй, я предпочел бы поезд. Сейчас уже поздно и дождь.
Через пятнадцать минут мне сказали, что скоро принесут билет на ночной экспресс. Неожиданно вошел еще один сотрудник в штатском, в руке у него был мой чемодан.
– А вот и ваши вещички, – сказал он, – проверьте, все ли на месте. На всякий случай мы составили полную опись.
Я понял, что он разочарован. В моем чемодане были лишь одежда, туалетные принадлежности и бумага. Все печатные материалы имели отношение только к проблемам старения и продления жизни. По их сценарию, очевидно, предполагалось, что я привезу в Киев разный самиздат – это дало бы возможность обвинить меня в распространении клеветы по статье УК 190.1. Кстати, мой киевский знакомый в своем письме просил привезти ему кое-что из самиздата. Возможно, что он уже сотрудничал с КГБ. Поэтому оперативники знали и его адрес. За мной явно следили несколько дней, возможно от самого Обнинска. В день моего отъезда в Киев мне неожиданно позвонили из обнинского отдела КГБ и попросили зайти для важной беседы, связанной с приглашением из Лондона. Я ответил, что уезжаю в Киев на Геронтологический конгресс и смогу прийти лишь после возвращения. Мой телефонный собеседник (я его знал еще с времен работы в Институте медицинской радиологии, он беседовал со мной дважды, приходя в лабораторию) спросил: «Так прямо сразу и уезжаете?» Я ответил, что не сразу, а через несколько часов вечерним поездом. Скрывать эту поездку не было причин.
Со мной на вокзал поехали трое оперативников. Отправляли меня на ночном экспрессе «Киев», который следовал до Москвы лишь с одной остановкой. Дойдя до первого вагона, «главный» поздоровался с проводником. «Вот и мы», – сказал он и вручил проводнику билет. Создалось впечатление, что между ними все уже было согласовано заранее. У КГБ, по-видимому, в каждом поезде был «свой» проводник и свободные места «на всякий случай» в мягких вагонах. В поезде меня никто не сопровождал, я ехал один в двухместном купе. Когда поезд тронулся, оперативники помахали мне на прощание. Я заказал у проводника чай и печенье, после чая принял снотворное и проспал до Москвы. Около часа дня я уже был в Обнинске.
А между тем в Киеве
Не встретив меня на открытии конгресса 2 июля, Дэвид Гершон первым поднял тревогу, сообщив о своих опасениях Хейфлику, Шоку, прибывшему в Киев лишь 3 июля Стрелеру и другим коллегам. Наибольшее беспокойство выражал Хейфлик, мы с ним расстались незадолго до открытия конгресса, условившись встретиться снова на банкете после докладов. Быстро сформировалась обеспокоенная происходящим группа из пятнадцати геронтологов (из Израиля, Италии, Австралии, Канады, США и Великобритании). В цитированной выше книге Натана Шока он пишет:
Чеботарев, однако, уверял Шока, что ничего не знает о судьбе Медведева.
Я, находясь уже в Обнинске, был уверен, что мое исчезновение будет замечено и создаст немало проблем. Мои друзья, знавшие и о психиатрической госпитализации в 1970 году, могли опасаться худшего. Нужно было сообщить о случившемся и о том, что я, во всяком случае, у себя дома. Поздно, около одиннадцати вечера, я решил послать телеграммы-молнии Шоку, Хейфлику и Гершону, благо знал названия их гостиниц. Телеграфное отделение в Обнинске работало круглосуточно. Тексты я писал по-английски, латинский алфавит можно было использовать в телеграммах и внутри СССР. Гершону я написал, как принято в телеграммах, без знаков препинания и заглавных букв: