Жорес Медведев – Опасная профессия (страница 199)

Существует легенда, автором которой частично был сам Николай Владимирович, о том, что Завенягин ничего не знал о его аресте и приговоре. Я, как и другие, не имел в то время оснований в ней сомневаться. Д. Гранин в «Зубре» создал из нее сюжет:

«Когда Завенягин хватился, Зубра найти не могли; а может, и вправду затерялись документы, как объясняли потом. Во всяком случае, разыскивали его больше года и нашли лишь в начале 1947 года, доставили в Москву, а оттуда направили на Урал. И стал он там заниматься тем, о чем договаривался с Завенягиным…» (глава 34).

Сейчас для меня очевидно, что Завенягин, ничего не понимавший в генетике, после Берлина не вспоминал о Тимофееве-Ресовском. Если бы его везли из Карлага как важного эксперта для научной работы по особому приказу, то не впихнули бы в «купе», многие пассажиры которого не вынесли путешествия.

Вторую легенду сочинили ученики Тимофеева-Ресовского В. Иванов, Н. Ляпунова и Ю. Богданов к юбилейной статье для журнала «Генетика» в 2000 году:

«…из-за неразберихи с потоками заключенных в Бутырской тюрьме в Москве Тимофеев-Ресовский провел около полугода в страшном Карагандинском лагере МВД, дошел до глубокой дистрофии, перенес пеллагру, частично потерял зрение, по счастливой случайности был найден в этом лагере и специальным курьером доставлен в Москву, где его лечили в “кремлевской” больнице МВД…» (Т. 36. № 10. С. 1421).

Со «спецкурьерами» МВД важные заключенные ездили обычно в купе без посторонних.

В действительности главные усилия в поисках Тимофеева-Ресовского, пропавшего в ГУЛАГе, предпринимались Циммером, Борном и Катчем, его друзьями и коллегами, после начала их работы по контрактам на заводе «Электросталь». Риль им помогал. Регулярно запрашивала все инстанции жена Николая Владимировича Елена Александровна, оставшаяся в Бухе и не имевшая о муже никаких сведений. Потеряться Тимофеев-Ресовский не мог. В тюрьмах и лагерях они были вместе с Царапкиным. Царапкин тоже попал в Карлаг. Но он как биолог оказался там лаборантом в медсанчасти, а не на общих работах. Его затребовал из лагеря в Сунгуле уже Тимофеев-Ресовский. К. Циммер рассказывал мне об этом после прочтения романа «Зубр» в 1987 году (он хорошо владел русским). Первые выпуски журнала с этим произведением Гранин сам привез в Лондон, где я с ним встречался. Писатель работал над ним много лет, и оно проходило через Главлит. Всю правду Гранин писать еще не мог.

В 1947 году завод № 12 производил тонну металлического урана в день, в десять раз больше, чем заводы Ораниенбурга. Н. Риль, вместе с Циммером, Катчем и Борном, предложил создать в СССР самостоятельную лабораторию по радиобиологии продуктов деления урана. В число возможных сотрудников включили и Царапкина. Для создания такой лаборатории МВД выбрал собственный санаторий возле озера Сунгуль на Южном Урале. Выбор определялся тем, что неподалеку, восточнее Кыштыма и Каслей, уже началось строительство главного в СССР центра по производству плутония для атомных бомб – завода № 817, получившего впоследствии обозначение Челябинск-40. Официально решение возглавляемого Берией специального комитета при Совете министров СССР об организации Лаборатории Б на базе санатория «Сунгуль» было принято 11 апреля 1947 года. Завенягин был одним из семи членов этого комитета. Решения спецкомитета утверждались Сталиным и сразу принимались к исполнению. Спецкомитет имел в Госбанке СССР открытый счет. В Сунгуле на объекте 0211 Тимофеев-Ресовский, Царапкин и Циммер очень плодотворно работали с лета или осени 1947 до 1955 года. Научным директором объекта назначили в 1950 году Н. Риля. Завод № 12 мог уже работать без него. (Сунгуль через десять лет был преобразован в Челябинск-70. Сейчас это красивый город Снежинск с 50 тысячами жителей. Местные краеведы, не желая считать основателем своего города Лаврентия Берию, обратили недавно внимание на Николауса Риля.)

Некролог для Genetics

Статью-некролог для Genetics я послал редактору Мелвину Грину в начале августа. В сборе и оценке работ Тимофеева-Ресовского по генетике дрозофилы мне очень помогла Раиса Львовна Берг, приславшая подробное перечисление его наиболее важных открытий по мутациям. Я также консультировался с друзьями Николая Владимировича – Максом Дельбрюком, Оке Густафссоном и Гансом Штубе. Благодаря этому я и сам смог лучше оценить значение Тимофеева-Ресовского для генетики. Дарвин открыл роль мутаций в эволюции. Мендель доказал, что мутации происходят в наследственных частицах – генах. Морган обнаружил, что гены локализованы в хромосомах. Циммер, Тимофеев-Ресовский и Дельбрюк доказали в 1935 году, что гены – это большие молекулы. Идентификация генов с ДНК и «двойная спираль» Уотсона и Крика – это следующие этапы молекулярной биологии, родившейся в 1935 году.

Карл Циммер тоже готовил некролог для журнала Mutation Research. В области мутаций более крупного авторитета, чем Тимофеев-Ресовский, в мире не было. Моя статья «Nikolai Vladimirovich Timofeeff-Ressovsky (1900–1981)» была опубликована в январе 1982-го (Vol. 100. P. 1–5).

В Москве обстоятельная статья-некролог, написанная группой друзей и коллег Тимофеева-Ресовского (Л. А. Блюменфельд, М. В. Волькенштейн, Н. Н. Воронцов, О. Г. Газенко, В. И. Иванов), была напечатана в журнале «Молекулярная биология» в ноябре 1981-го (Т. 15, вып. 5. С. 1194–1198):

«…скончался один из величайших биологов современности… Советская и мировая наука потеряла одного из наиболее ярких ученых-энциклопедистов… широта ученого-энциклопедиста сочеталась с даром блестящего педагога и воспитателя, с талантом полемиста…»

В изложении событий в жизни Николая Владимировича начиная с 1941 года авторы пошли, однако, на некоторые искажения истины. Отказ от возвращения на родину в 1937 году не упоминается. Николаус Риль у авторов попал в число «антифашистски настроенных ученых». Трагический десятилетний период в жизни Николая Владимировича, включая арест, суд и Карлаг, полностью пропущен. Весь период работы на Урале в сунгульской секретной лаборатории с 1947 до 1955 года авторами некролога тоже не упоминается. Не было в этой статье и фотографии ученого. Публикация портретов разрешалась Главлитом лишь для реабилитированных. Винить авторов в таких искажениях и купюрах, конечно, нельзя. То был компромисс с цензурой.

Посмертной реабилитации Тимофеева-Ресовского удалось добиться лишь в 1992 году. Решение об этом вынес прокурор отдела по реабилитации жертв политических репрессий Н. Сироткин, и его утвердила помощник генерального прокурора РФ Г. Ф. Весновская. 100 лет со дня рождения великого ученого в 2000 году можно было теперь отметить широко и достойно.

Завершая эту главу-очерк, хочу признать, что среди всех ученых, с которыми мне довелось общаться в Советском Союзе, в Европе и в Америке, Николай Владимирович Тимофеев-Ресовский, безусловно, был наиболее яркой и талантливой личностью.

Глава 48

Новый вызов из МI5

В начале апреля 1981 года меня по телефону пригласили в министерство обороны в комнату 005, где я уже бывал в 1975 и в 1977 годах для длительных бесед (см. главу 28 и главу 36). Было ясно, что со мной снова хотят поговорить работники британской контрразведки, известной как МI5. Я предполагал, что приглашение связано с недавно поданным заявлением на получение британского гражданства и что со мной, как и раньше, будет беседовать мистер Бакстон, ведущий досье на Медведева. Однако все оказалось иначе, два моих собеседника, не представившись, объяснили, что это не допрос, а беседа.

Меня попросили рассказать о знакомстве с Александром Штромасом, юристом, эмигрировавшим из Советского Союза в Великобританию в 1973 году. Судя по заданным вопросам, мои собеседники были уверены, что я и мой брат с Александром Штромасом лично знакомы и имели с ним какие-то дела в Советском Союзе. Я сказал, что ни Рой, ни я со Штромасом никогда не встречались. В 1973 году я получил через знакомых письмо от Штромаса, только что приехавшего в Англию, в котором он задавал вопросы о гонорарах за книги академика А. Д. Сахарова, объяснив это тем, что Андрей Дмитриевич просил его как юриста разобраться в проблемах копирайта на его публикации. Я попросил брата, который в то время часто встречался с Сахаровым, подтвердить полномочия Штромаса. Рой вскоре ответил, что Сахаров никаких поручений ему не давал. Однако такая просьба могла, по предположению Роя, исходить от Елены Боннэр, которая в основном занималась подобными делами и знала Штромаса. В ответном письме Штромасу, отправленном по почте, я ответил, что готов передать ему копии всей переписки по делам Сахарова, если получу такую просьбу от Андрея Дмитриевича. На этом мои прямые связи со Штромасом обрывались. Однако время от времени я встречал его статьи в русской эмигрантской прессе и его имя среди участников разных эмигрантских мероприятий. До отъезда в Англию Штромас не был диссидентом. Его легко состоявшийся выезд из СССР, без лишения гражданства, мой брат объяснял ходатайством влиятельных родственников в Великобритании.

Приехав в Англию, Штромас хотел получить академическую должность в каком-либо университете Лондона и в связи с этим распространял биографическую справку о своих научных заслугах. В 1970–1972 годах он читал лекции в Институте международных отношений и был исполняющим обязанности директора Института криминалистики МВД. Штромасу дважды отказали в получении британского гражданства. В настоящее время у него есть какой-то заменяющий паспорт документ от посольства «литовского правительства в изгнании».