Жиль Делёз – Ницше и философия (страница 31)

Вне всякого сомнения, в этих текстах есть доля иронии: «народ мыслителей», о котором говорит Ницше, это не греческий, а немецкий народ. Но в чем же эта ирония? Не в идее о том, что мысли не удается мыслить иначе как под воздействием сил, которые применяют к ней насилие. Не в идее культуры как жесткой муштры. Ирония проявляется скорее в сомнениях по поводу становления культуры. Начинают как греки, кончают как немцы. Во многих странных текстах Ницше выражает это сильнейшее разочарование Диониса или Ариадны: попасть на немца, когда хотелось встретиться с греком [336]. – Деятельность культуры, присущая ей по природе, имеет конечную цель: создание художника, философа [337]. Ей на службу поставлено всё выборочное насилие; «…в настоящий момент меня занимает одна разновидность человека, чья телеология ведет к цели, несколько возвышающейся над благом государства» [338]. Основная культурная деятельность Церквей и государств состоит скорее в создании длинного мартиролога самой культуры. И когда государство благоволит к культуре, «…оно благоволит к ней лишь для того, чтобы благоприятствовать самому себе, и оно никогда не может понять цели, возвышающейся над его благом и существованием». С другой стороны, смешение культурной деятельности с благом государства имеет под собой и реальную основу. Культурная работа активных в любой момент рискует искажением своего смысла: иногда она ведется исключительно в пользу реактивных сил. Бывает и так, что это насилие культуры используется Церковью или государством для осуществления своих собственных целей. Иногда реактивные лишают культуру ее насилия, превращая ее саму в реактивную силу, в средство еще большего оглупления и принижения мысли. Иногда они путают насилие культуры со своим собственным насилием, со своей собственной силой [339]. Эти процессы Ницше называет «вырождением культуры». О том, насколько оно неизбежно, насколько неотвратимо, на каких основаниях и какими средствами, мы узнаем позже. Как бы то ни было, Ницше всегда подчеркивал амбивалентность культуры следующим образом: из греческой она становится немецкой…

Что еще раз говорит о том, насколько сложные отношения сил подразумевает новый образ мысли. Теория мысли зависит от той или иной типологии сил. А типология, в свою очередь, начинается с топологии. Мышление зависит от определенных координат. У нас есть те истины, которых мы заслуживаем, в зависимости от места, где нам выпало существовать, от часа, когда мы бодрствуем, от стихии, в которую мы часто погружаемся. Нет ничего более ложного, чем идея об истине, что извлекается из колодца. Мы находим истины только там, где они есть, – в их времени и в их стихии. Всякая истина – это истина определенной стихии, определенного времени и определенного места: Минотавр не выходит из лабиринта [340]. Мы не начнем мыслить, пока нас не заставят отправиться туда, где находятся те истины, которые дают материал для мышления, где действуют силы, которые превращают мысль во что-то активное и утверждающее. Не метод, а пайдейя, формирование, культура. Метод в общем и целом – это средство для того, чтобы заставить нас избегать подобных мест или лишить нас возможности оттуда выйти (нить в лабиринте). «Мы же настоятельно вас просим – вы должны повеситься на этой нити!» Ницше говорит: чтобы опиcать жизнь мыслителя, достаточно трех анекдотов [341]. Без сомнения, один из этих анекдотов – о месте, другой – о времени, третий – о стихии. Анекдот в жизни – то же, что афоризм в мысли: нечто подлежащее интерпретации. Эмпедокл и его вулкан – вот анекдот о мыслителе. Вершина и пещера, лабиринт; полночь – полдень; воздушная, халкионическая[342] стихия, а также разреженная стихия подземного. Нам предстоит отправиться в те далёкие пределы, в те предельные времена, где обитают и взмывают ввысь самые высокие и cамые глубокие истины. Обители мысли – это тропические зоны, где водится человек тропический. Ее нет в умеренных зонах, где водится человек моральный, методический и воздержанный [343].

Глава IV

От ресентимента к нечистой совести

1. Реакция и ресентимент

Роль реактивных сил в нормальном, или здоровом, состоянии всегда состоит в ограничении действия. Они разделяют его, замедляют его или мешают ему, исходя из другого действия, эффекту которого мы подвержены. Активные же силы, напротив, провоцируют всплеск креативности: в назначенный час, в благоприятный момент они увлекают ее и в определенном направлении – ради стремительного и точного приспособления. Так формируется мгновенный ответ (riposte). Именно это позволяет Ницше утверждать: «Истинная реакция есть реакция действия» [344]. В этом смысле активный тип вовсе не тот, что содержит в себе исключительно активные силы; он выражает «нормальное» отношение между реакцией, замедляющей действие, и действием, ускоряющим реакцию. Господина называют ре-агирующим именно потому, что он действует через свои реакции (agit ses réactions). Активный тип, следовательно, включает в себя и реактивные силы, но они находятся в нем в состоянии, когда их определяет способность повиноваться и быть задействованными. Активный тип выражает отношение между активными и реактивными силами, состоящее в том, что реактивные силы оказываются задействованными.

Из этого мы можем сделать вывод, что одной реакции недостаточно, чтобы породить ресентимент. Ресентимент означает такой тип, в котором реактивные силы одерживают верх над активными. Но одержать верх они могут только одним способом: если они больше не задействованы. И ни в коем случае нельзя определять ресентимент через силу реакции. Если мы спросим, что такое человек ресентимента, то нельзя забывать о следующем принципе: подобный человек не ре-агирует. На это четко указывает само слово «ресентимент»: реакция перестает быть задействована, чтобы стать чем-то ощущаемым. Реактивные силы одерживают верх над активными, потому что они уклоняются от действия. Тогда встают два вопроса: 1) Как они одерживают верх, как они уклоняются от действия? Каков механизм этой «болезни»? 2) И наоборот, как в нормальном состоянии реактивные силы оказываются задействованными? Нормальное означает здесь не частое, а, напротив, нормативное и редкое. Как можно определить эту нормы, это «здоровье»?

2. Принцип ресентимента

Фрейд часто предлагает описание жизненной схемы, которую называет «топической гипотезой». За восприятие раздражения и за сохранение его устойчивого следа отвечает не одна и та же система: ведь одна и та же система не в состоянии одновременно сохранять в точности те преобразования, которые она претерпевает, и обладать острой восприимчивостью. «Мы предположим, что первая система аппарата воспринимает раздражители, но не сохраняет их, то есть не обладает памятью, и что за ней располагается вторая система, превращающая мгновенное возбуждение первой в прочные следы». Эти две системы или два типа записи соответствуют различию сознания и бессознательного: «Наши воспоминания по природе бессознательны»; и наоборот: «Сознание рождается там, где прекращается мнемический след». Таким образом, формирование системы сознания нужно понимать как результат эволюции: на грани внешнего и внутреннего миров «от непрерывно получаемых раздражений сформировалась столь гибкая кора, что она приобрела свойства, делающие ее способной единственно к получению новых раздражений», к сохранению объектов исключительно в качестве непосредственного и изменчивого образа, совершенно отличного от того прочного или даже неизгладимого следа, который запечатлен в системе бессознательного [345].

Фрейд был далек от того, чтобы считать эту топическую гипотезу своим изобретением и принимать ее без оговорок. В самом деле, мы находим все элементы этой гипотезы у Ницше. Он различает две системы реактивного комплекса: сознание и бессознательное [346]. Реактивное бессознательное определяется через мнемические следы, стойкие отпечатки. Это пищеварительная – вегетативная, пережевывающая – система, которая служит выражением «абсолютно пассивной неспособности избавиться от однажды полученного впечатления». И несомненно, даже в этом бесконечном пищеварении реактивные силы выполняют возложенную на них работу: они фиксируются в неизгладимом отпечатке, вкладываются в след. Но ведь всем очевидна недостаточность этой первой разновидности реактивных сил. Если бы реактивный аппарат не располагал другой системой сил, адаптация стала бы невозможной. Нужна другая система, когда реакция перестает выражаться в следах и становится реакцией на наличное раздражение или непосредственный образ объекта. Эта вторая разновидность реактивных сил неотделима от сознания: постоянно обновляющаяся кора неизменно острой восприимчивости, среда, где «вновь и вновь обнаруживается место для нового». Вспомним, как Ницше призывал сознание быть скромнее: его происхождение, его природа и функция исключительно реактивны. Тем не менее это не лишает сознания известного благородства. Вторая разновидность реактивных сил показывает нам, в какой форме и в каких условиях реакция может быть задействована, – когда реактивные силы берут в качестве объекта раздражение в сознании, тогда и соответствующая реакция сама становится тем, что задействовано.