Жереми Фель – Матери (страница 88)

– В Канзасе? Значит, она перебралась туда из Ноксвилла?

– Да, когда мне только исполнилось два года. Теперь она живет рядом с Эмпорией, если это вам о чем-то говорит.

– Признаться, ничего, мы с Митчеллом никогда не бывали в Канзасе. С нас хватило и Теннесси. Ну и как она поживает? Последний раз я видела ее у нас в старом доме. Она была еще студенткой и…

Альма, снова разволновавшись, смолкла, оборвав фразу, и в смущении отвела взгляд в сторону, но лишь на мгновение.

– У нее все в порядке, – солгал Грэм, понимая, что не может поступить иначе. – Она вся в делах, как всегда, но старается быть в форме.

– У тебя есть братья или сестры?

– Брат и сестра, – сказал Грэм и тут же почувствовал, как у него скрутило живот. – Брату семнадцать, а сестре семь.

Они теперь очень далеко. И страдают, каждый по-своему.

– А тебя что привело в Нью-Йорк?

– Меня приняли в фотошколу, скоро начну учиться.

– Стало быть, ты у нас творческая личность, – сказал Митчелл. – Признаться, я все еще огорошен твоим появлением, мой мальчик. Мы даже не знали, что у Нормы есть ребенок, и уж тем более, что его отец – Натан. Все это так неожиданно… После смерти Натана мы потеряли твою мать из виду. Ума не приложу, зачем она скрывала от нас, что у нее есть ты…

– Я и сам не понимаю, почему она вам тогда ничего не рассказала, но я пришел не для того, чтобы ее оправдывать. Тем не менее я точно знаю: ей очень хотелось, чтобы мы встретились. А еще она дала мне вот это…

Грэм достал из рюкзака тетрадку со стихотворениями отца и передал ее Митчеллу.

Альма, узнав тетрадку, не смогла сдержать слез. Митчелл стал бережно перелистывать страницы, и лицо его озарялось бликами света, отражавшегося от пожелтевшей бумаги, как от зеркала. Потом он передал тетрадку жене – она прижала ее к груди, словно это была частица ее давным-давно умершего сына.

– Я знаю их почти все наизусть, – сказал Грэм. – Не помню, сколько времени у меня ушло, чтобы все это прочитать. Только эти стихотворения и помогли мне представить, каким он был. А он был действительно талантлив, и его вполне могли бы печатать, я в этом уверен.

Альма, встав, пошла за большой фотографией в рамке, которая стояла на камине, и передала ее Грэму. На ней был улыбающийся юноша в белой рубашке, со взъерошенными черными волосами, сидевший за обеденным столом в семейном кругу.

– Это его последняя фотография, – присаживаясь на место, пояснила Альма. – Ему только-только исполнилось девятнадцать, это было за несколько недель до того, как они с Нормой отправились в тот дом у реки.

У Грэма перехватило дыхание, когда он всмотрелся в молодое лицо, запечатленное почти два десятка лет назад и как две капли воды похожее на его собственное, – только сейчас он увидел, насколько точно отец соответствовал портрету, который он мысленно нарисовал. И понял, почему так разволновались Альма с Митчеллом, увидев его, Грэма, на пороге своего дома.

Слово за слово, Грэм рассказал им о своем детстве и отрочестве, которые он провел в Канзасе, о своих устремлениях, музыкальных и литературных пристрастиях, о любимых фильмах… Альма с Митчеллом сделали то же самое – и он понял, что у него с ними очень много общего. Митчелл по-прежнему преподавал гражданское право в Корнеллском университете, а Альма как раз сейчас выставила свои последние картины в одной из галерей Гринвич-Виллиджа. По просьбе Грэма она показала ему свою мастерскую на втором этаже – маленькое святилище, до потолка заполненное красочными полотнами, – в основном обнаженной натурой и городскими пейзажами.

Когда они вернулись в гостиную, Альма, взяв несколько фотографий сына в разном возрасте, вспомнила самые счастливые мгновения, прожитые вместе с Натаном: то была долгая череда ярких картин, позволивших Грэму воссоздать более четкий и цельный образ отца. Потом она рассказала ему о том, что произошло той ночью в доме у реки, – рассказала простыми словами, которые его мать, однако, никогда не могла произнести при нем вслух; то была трагедия, которая внезапно обрушилась на двух молодых людей в минуту, когда будущее, уже казавшееся им ясным и определенным, вдруг померкло.

То была трагедия, сделавшая навсегда несчастной девушку, будущую мать Грэма.

И помешавшая ему самому узнать того юношу.

Митчелл предложил всем пройти в сад и отведать яблочного пирога, только что им самим испеченного. Под ярким солнцем, согревавшим своим теплом Восточное побережье, Грэм провел с ними и с котенком на коленях весь вечер и, собираясь уходить, пообещал заглянуть к ним в следующее воскресенье на завтрак уже вместе с Эмбер, с которой им очень хотелось познакомиться. Тем более что так, пояснил Митчелл, они смогут представить его другим родственникам, живущим неподалеку, благо подобные воскресные завтраки со временем стали для них прекрасным поводом собираться за одним щедрым столом.

Перед уходом Грэм крепко обнял Альму и Митчелла и двинулся вверх по Карлтон-авеню, предвкушая новую встречу с дедом и бабкой и мысленно прокручивая вопросы, которые он не успел им задать, и все, что ему хотелось узнать о своем отце, чей образ навсегда запечатлелся в его памяти. Его опьяняла радость, оттого что впервые в жизни он оказался там, где ему следовало быть.

У станции метро Грэм остановился, чтобы сфотографировать концертные афиши, которыми были обклеены все стены. Потом он снял женщину, державшую за руку мальчонку, с которым она спускалась в метро; затем – паренька на платформе, увлеченно разглядывавшего фантастические комиксы; и наконец – старушку, сидевшую рядом с каким-то отрешенным видом и с огромной хозяйственной сумкой на коленях.

В вагоне он достал из рюкзака роман «Дорога» Кормака Маккарти, но так и не смог сосредоточиться на сухих фразах, отчасти потому, что все его существо переполняло приятное волнение, которое никак не хотело его покидать.

Поднявшись на поверхность, он первым делом заскочил к Тейлор, двоюродной сестре Эмбер. Ее квартира, расположенная на пятом этаже дома в самом центре Гринвич-Виллиджа, была пуста. Тейлор весь день трудилась в больнице, а Эмбер с Гленном, похоже, не появлялись здесь с полудня. Грэм скинул куртку, выпил стакан лимонада на кухне и зашел в комнату, которую делил с Эмбер и Гленном. Улегшись на кровать, он хотел было позвонить матери, но передумал, решив сделать это вечером. Ему надо было многое ей сказать особенно сейчас, когда он узнал о том, что случилось на берегу Теннесси. Хотя, пожалуй, это лучше бы сделать при встрече. Он не мог взять в толк, почему Норма долгие годы скрывала от него ту историю. Ведь она была ни в чем не виновата, и стыдиться ей было нечего. Но у матери была досадная привычка ни с кем не делиться наболевшим и упорно прятать переживания за напускной улыбкой и успокаивающими словами. Ту трагедию она хранила в себе, сокрыв ее, как и многое другое, в глубине своего чрева, точно младенца, которому хотят помешать появиться на свет.

Грэм и представить не мог ужас, который тогда пришлось пережить ей, девятнадцатилетней девчонке. Не мог он вообразить и то, как сам повел бы себя, случись такое с Эмбер.

Равно как и то, как сложилась бы его жизнь, если бы отец не совершил безрассудный поступок, решив искупаться в коварных водах Теннесси.

Тогда мать никогда не встретила бы Харлана, они не перебрались бы в Канзас с его вечной пылью, запах которой Грэм порой ощущал на своей одежде и сейчас.

Но тогда у него не было бы ни Томми, ни Синди. Он никогда не полюбил бы Эмбер и не вытворял бы черт знает что на пару с Гленном.

И не любил бы его – по-своему.

И все это, в сущности, мешало ему перечеркнуть эту жизнь, в которой его отец был не более чем призрачной тенью.

Сейчас, вдали от Канзаса, он не мог избавиться от ощущения, что мать так и не простила его за то, что он освободил Хейли, и, быть может, только поэтому отправила его подальше от себя.

Ведь несмотря на все, что она сказала ему тогда в аэропорту, он так и не понял, почему она внезапно изменила свое решение. Ее разговор с Тессой не мог всего объяснить.

Это было так не похоже на нее.

Впрочем, теперь многие ее поступки казались ему довольно странными.

Представить, что теперь она осталась одна с Синди, оказалось особенно тяжело. Не менее тяжко было думать и о том, как они будут жить вдвоем без Томми и без него. Но Томми, возможно, еще вернется. Грэм очень боялся, что мать разочаровалась в Синди, как и в его младшем брате, что она по-прежнему не хочет смириться с действительностью, не может принять новый облик дочери, ставший печальным символом ее разбитых надежд, что она неосознанно отталкивает ее и уже не сумеет дать малышке любовь, в которой та нуждается.

Любовь, которую его сестренка не получит ни от кого другого.

Скоро Синди снова пойдет в школу. И Норма больше не сможет прятать ее от людей. А его, Грэма, уже не будет рядом, чтобы помочь ей справиться с новым испытанием, поскольку в критическую минуту он бросил эту невинную девочку, которая сохранила бы свое прелестное личико, если бы он не решил тогда перепилить наручники у той, которая обезобразила ее.

Все его мышцы напряглись. Но он подавил тревогу, затянувшись несколько раз косячком, лежавшим в пепельнице.

Он не заслуживал всего хорошего, что произошло с ним за последние дни. В аэропорту Канзас-Сити он думал только о себе. Главным для него тогда было поскорее встретиться с Эмбер и Гленном.