Жереми Фель – Матери (страница 76)

Когда его тело и разум успокоились, он стал постепенно засыпать – и отправился на кухню за именинным пирогом для Синди, счастливый как никогда, словно хмельной, хотя не выпил ни капли спиртного.

А когда он вернулся в сад, свет уже изменился – стал более холодным, и он услышал, как по небу раскатилось карканье воронья, хотя птиц не было видно; тут он увидел мать, Грэма, Синди и Тессу – они лежали полукругом на земле; из многочисленных ран у них сочилась кровь, стекая извилистыми струйками с мертвых тел на землю и собираясь в лужу, сверкавшую всеми цветами радуги.

В руках же у него остался только огромный нож, и в осклизлом лезвии отражался его веселый, восторженный взгляд.

Рано утром, когда обитатели дома, судя по всему, еще спали, Томми очень тихо выбрался из сарайчика.

Прежде чем отправиться на автовокзал, он решил вернуться к дому в цветах, чтобы точно узнать, кто тот человек и почему он так испугался, увидев его.

В доме все так же играл телевизор. Томми позвонил в дверь, но на сей раз на звонок никто не отозвался. Тогда он обошел дом вокруг и через заднюю дверь проник в кухню. Там слегка пахло горелым. И было теплее, чем на улице. Томми осторожно прокрался к гостиной – и увидел на полу распластанное тело хозяина, одна его нога была чуть темнее другой.

Мужчина, вероятно, умер несколько часов назад. Глаза навыкате, рот широко раскрыт. И тут Томми узнал его. Это его он видел неделю назад возле скотобойни, перед тем как на него набросился Элмер.

Хотя хозяин дома выглядел старше, да и волос у него было поменьше, это определенно был он.

Вернее, то была его туша, готовая к разделке.

У него явно случился сердечный приступ. Томми увидел лекарства, которые стояли на буфете и до которых хозяин дома, как видно, не успел дотянуться. Такие же лекарства принимал и мистер Холмс.

Достаточно просторная гостиная была завалена всяким хламом; на рабочем столе стоял старенький компьютер – он был включен.

При виде мертвеца аппетита Томми не лишился. Он вернулся на кухню и открыл холодильник, до отказа забитый продуктами. Он достал пакет молока, сыр, фрукты и, сев за стол, разом все умял, после чего почувствовал себя лучше, ведь последний раз он ел вчера в закусочной.

Хозяин дома, должно быть, жил один. Следы полного одиночества были отчетливо заметны повсюду.

На первый взгляд, в доме не было ничего ценного – ни единой вещицы, которую можно было бы продать.

Но некоторые предметы показались ему на удивление знакомыми: к примеру, висевшая в гостиной большая картина, на которой был изображен корабль в открытом море, и карта земных полушарий, лежавшая на одноногом круглом столике…

Жизнь порой бывает довольно странной.

В глубине коридора виднелась деревянная дверь – она вела в подвал.

Томми спустился по лестнице в просторное помещение, забитое всякой всячиной. Справа вырисовывалась другая дверь. На стене висели ключи. Томми взял их и проник в комнату раза в два меньше – там, посередине, стояла кровать, накрытая старенькой зеленоватой периной.

На комоде стоял телевизор, а рядом лежал фотоаппарат. Стены были оклеены обоями с рисунками домашних животных. На ковре стопкой лежали детские книжки.

Мальчик покорно сел на кровать. Он был совсем голый, во рту у него все еще сохранялся вкус клубничных конфет, которыми угостил его папа, прежде чем они вошли в дом с красивыми сиреневыми цветами; и теперь папа стоял в глубине комнаты за большой кинокамерой. В глазах у мальчика туманилось: он очень устал. К кровати подошел седовласый дядя, тоже голый, – в руках у него была какая-то длинная влажная штуковина, блестевшая от света висевшей под потолком лампочки. Мальчик боялся седовласого дядю даже больше, чем папу. Он закрыл глаза, сосредоточился на вкусе конфет, чтобы не чувствовать, как дядины пальцы трогают его тело, и представил улыбающееся лицо мамы – она как будто читала ему добрую сказку перед сном, чтобы чудища, услышав ее нежный голос, больше не смели приходить к нему во сне.

Они больше не будут связывать его, кусать и проникать в него, делая ему больно.

В стенном шкафу Томми обнаружил множество коробок из-под обуви, набитых видеокассетами и фотографиями детей, сделанными главным образом в общественных местах: в парках, бассейнах и на школьных дворах. На некоторых был изображен один и тот же чернявый мальчонка – он то сидел, то стоял или лежал на кровати, то смеялся, то плакал, то кричал; к этим картинкам у Томми в голове прибавились мучительные воспоминания – ласковое, но слишком глубокое проникновение, резкий запах кожи, образ увядшего тела, – возникшие из отвергнутого детства, в которое ему и сейчас было больно возвращаться даже мысленно.

У Томми закружилась голова, к горлу подступила тошнота – он взбежал вверх по лестнице и захлопнул дверь.

Он целых полчаса просидел, опершись о заднюю стену дома и слыша время от времени голоса, доносившиеся с другой стороны палисадника; он силился прогнать все эти ужасы, которые каруселью кружились в его голове.

Сколько времени потребуется для того, чтобы кто-нибудь обнаружил, что хозяин дома мертв? Близких родственников у него, вероятнее всего, нет. Во всяком случае, ничто в доме на это не указывало.

На подъездной дорожке стояла машина. Ключи от нее Томми нашел в кожаной куртке, висевшей возле входной двери.

На этой машине, которую никто не объявит в розыск, его вряд ли задержат.

Случай подвернулся как нельзя более удачный. Благодаря нежданному капризу судьбы у него появились и колеса, и крыша над головой на ближайшие дни. Прибежище, где он мог бы забыться, сэкономив при этом деньги на гостиницу. Если он не даст маху и будет смотреть в оба, его никто ни в чем не заподозрит.

Вот только надо избавиться от тела, пока в гостиной еще можно дышать. И сделать это нужно так, чтобы не попасться на глаза соседям.

Он закопает его прямо здесь, в саду, потому как оно недостойно обрести упокоение в освященной кладбищенской земле. А потом он сожжет все отвратительные фотографии и заколотит наглухо подвал вместе со всей мерзостью, что в нем хранилась.

Достав из морозилки бутылку водки, Томми удобно расположился на диване, включил телевизор и стал досматривать комедию «Малкольм» – и вскоре его смех заполнил всю комнату, в центре которой лежал разлагающийся труп.

Настало время послеобеденного отдыха, но спать ей совсем не хотелось.

Мама осталась в саду читать журнал и слушать музыку. С недавних пор Синди поняла, что в такие минуты ее лучше не беспокоить, как раньше, когда, стоило к ней подойти, ее взгляд мгновенно начинал светиться.

А теперь приходилось торчать у себя в комнате и считать ворон.

Ей очень хотелось щенка – он всегда был бы рядом, и она стала бы для него самым дорогим существом на свете. Но она знала: мама ни за что не согласится.

Она уже соскучилось по Томми. Два дня назад мама сказала, что он уехал куда-то на каникулы. Но почему без них? И надолго ли? Хорошо, что Грэм остался дома. Сегодня утром, проснувшись раньше обычного, Синди застала его в ванной, заполненной до краев: он резал запястье какой-то штуковиной. Увидев ее, брат вскрикнул и потребовал, чтобы она шла к себе спать. Потом Грэм заглянул к ней, поцеловал и попросил забыть все, что она видела, а затем сказал, что уезжает прогуляться и вернется только поздно ночью. Она поклялась никому ничего не рассказывать, успокоившись, что он не поранился, хотя вид у него почему-то был грустный, даже очень, прямо как у нее самой, когда она смотрелась в зеркало.

Возвращаться в больницу ей не хотелось. И выходить из дома тоже не хотелось. Она уже взрослая и понимает, почему все на нее так смотрят.

Если бы только Бог мог вернуть ей прежнее лицо и сделать так, чтобы у нее больше ничего не болело! И чтобы она снова могла смотреть на мир обоими глазами.

А еще она совсем не хотела, чтобы ей снилась злая колдунья. Она не хотела стоять на коленях в гостиной, как тогда, слышать ее жуткий смех и бояться, что она снова начнет ее бить, больно-больно…

На лестнице послышались шаги.

Это мама! Наконец-то пришла!

И они будут кататься на велосипеде, играть в куклы, а потом съедят по большущему куску пирога, сидя вдвоем на траве!

Синди тут же привстала и уставилась на дверь, ожидая с нетерпением, когда она откроется. Но дверь почему-то не открывалась. А в коридоре все еще слышались шаги. Потом хлопнула другая дверь – в мамину комнату.

И опять тишина – хуже, чем в больнице.

Расстроившись, она снова улеглась и обняла куклу, стараясь не заплакать, чтобы не замочить слезами ее шелковое розовое платьице.

Грэм

Он закрыл глаза, стараясь думать только о мягком травяном ковре, на котором лежит, о жарком солнце, греющем лицо, и о воде, плещущейся о берег озера.

Он представил, как очутился в царстве дикой природы, на еще никем не исследованном острове; потом – на склоне отвесной скалы, где могут примоститься разве что птицы; потом – на раскачивающемся плоту, который неумолимо относит в открытое море…

Почувствовав, как у него больно засосало под ложечкой, Грэм открыл глаза в тот самый миг, когда прямо над ним пролетел сарыч, высматривавший добычу. Вдалеке виднелся пляж, где сейчас, в последние дни летних каникул, было полно народа, правда, картинка дрожала от исходившего от земли жара.