Жереми Фель – Матери (страница 55)
О том, что беременна, Норма узнала одним январским утром. Она перестала встречаться с Уильямом, ни словом не обмолвившись о своей беременности. Она получила то, что хотела, и потом, их связь не могла привести ни к чему хорошему. Он был слишком молод, чтобы заниматься ребенком, а ей не хотелось к нему слишком привязываться, чтобы не страдать из-за очередной утраты. Пусть у нее останутся прекрасные воспоминания и жизнь, которая снова зародилась в ее чреве.
Норма еще никогда так не радовалась, как во время своей третьей беременности. Она с самого начала знала, что у нее будет девочка. И, когда врач это подтвердил, она восприняла новость как признак обновления.
В течение следующих месяцев она представляла, как они будут все делать вместе, не обращая внимания на пересуды соседей, которые непременно станут сплетничать по поводу ее округлившегося живота. Иным из них, понятно, очень бы хотелось, чтобы она носила траур по Харлану до конца своих дней, ну и, кроме того, им не терпелось узнать, кто отец будущего ребенка, а то они голову ломали над этим денно и нощно. Однако Норме не было до них дела: они перестали быть частью ее жизни. Отныне она сама намеревалась выбирать, кому в ней есть место, а кому нет.
Когда она впервые прижала к себе дочку, ей показалось, что вся ее жизнь изменилась, подчинившись ритму, в котором стучало сердце малютки, и звуки этого бьющегося сердца можно было сравнить только с шагами ангела, ступающего по снегу.
Колыбельку дочери она на первое время пристроила рядом со своей кроватью и за неделю сделала перестановку в комнате, некогда служившей кабинетом Харлану, постаравшись превратить ее в уютный уголок, о котором могла мечтать любая девчушка.
Следующие несколько лет оказались самыми счастливыми в жизни Нормы. Оба ее мальчишки стали своей сестренке настоящими защитниками, а та хорошела на глазах, чего Норма никак не ожидала. Единственное, о чем она жалела, так это о том, что не родила девочку раньше.
И вот однажды она наткнулась в газете на статью про девочку из округа Салин, которая, победив на детском конкурсе красоты, стала местной «Мини-мисс». На нее тут же обратили внимание продюсеры, предложив сниматься в телевизионном сериале.
Синди тогда было пять лет – вернее, почти шесть, и Норма поняла, что только так она сможет ввести ее в мир, частью которого она сама когда-то мечтала стать. В Канзасе рассчитывать на удачу вряд ли приходилось. А Норме очень хотелось, чтобы у ее дочери появилась возможность жить той жизнью, которую она сама лишь едва вкусила.
Да и какая мать не пожелает лучшей доли своим детям?
Однако Норма была не из тех мамаш, которые толкают дочерей на подиумы как элитных животных с бантиками в блестках. Подиум должен стать лишь трамплином для чего-то более значительного. Тем более что Синди очень нравилось позировать перед объективом фотоаппарата, наряжаться в красивые платьица и краситься по-взрослому…
Норме очень хотелось, чтобы Синди понимала, до чего она красива и талантлива. Она должна осознать, что сможет творить чудеса, если доверится ей, своей матери. Тогда жизнь дочери не обернется одними лишь горькими сожалениями.
А Хейли хотела все это разрушить.
Она, должно быть, уже сидит дома, в полной безопасности, собираясь и дальше двигаться по накатанной дорожке. И это после всего, что она сделала с ее семьей, притом совершенно безнаказанно.
Норма изо всех сил вцепилась в подлокотники кресла, представив, что это руки Хейли и что она будет сжимать их, невзирая на ее крики, до тех пор, пока не сломает.
Однако, почувствовав жгучую боль, она ослабила хватку и принялась растирать ладони.
Окажись это и в самом деле руки той девчонки, она вцепилась бы в них снова и сжимала бы так и сжимала…
Грэм
Кругом простирались бескрайние просторы, а ему, несмотря ни на что, казалось, будто он задыхается.
Грэм сидел в машине на заднем сиденье рядом с Эмбер и Гленном и, уткнувшись лбом в боковое стекло, напевал слова из композиции Дэвида Боуи «I am Deranger», которую передавали по радио. Их самолет вылетал из аэропорта Уичито чуть меньше чем через час. Сначала Грэм не собирался их провожать, но потом передумал и помог им вынести чемоданы на улицу, чтобы еще хоть немного побыть вместе с ними, прежде чем расстаться, а еще – чтобы проветриться, выбравшись, пусть ненадолго, из Эмпории, пропитанной туманом.
Накануне, перед тем как заехать к Эмбер, Грэм все же решил не рассказывать ей о том, что случилось с Синди, не желая волновать ее перед отъездом. Рано или поздно она и так все узнает. Грэм посидел минут десять на скамейке у дома Эмбер, чтобы немного успокоиться, а потом, когда она открыла ему дверь, постарался изобразить беззаботность. Вскоре к ним присоединился Гленн, который выходил купить что-нибудь на обед, и они втроем отправились выпить пивка в парк на углу улицы.
Чуть погодя, вечером, Грэм заметил, что мать прислала ему сообщение, написав, что Синди перевели из операционного отделения. А когда он попробовал ей позвонить, то попал на автоответчик. Она предупреждала его, что ляжет спать пораньше, и он больше не перезванивал ей.
Потом они втроем вернулись домой к Эмбер, и Гленн, будучи слегка под хмельком, приготовил им бейглы с копченой говядиной, они съели их, устроившись на крыше дома. И дали друг другу слово, что скоро будут вкушать то же блюдо на крыше их дома в Нью-Йорке.
Грэм старался изо всех сил не выдать тревогу, которая не покидала его, и даже злился на себя за то, что развлекался, в то время как его мать неподалеку томилась в больничной палате, где лежала его сестра, а его брат куда-то запропастился.
Они трое так одиноки и так расстроены.
Грэм отвлекся от своих мыслей, когда увидел щит, который указывал, что до Уичито осталось двадцать километров, – то есть до жуткого города, где сейчас, должно быть, находилась Хейли, было уже рукой подать. Но он не знал ее фамилии, и у него не было ни единой зацепки, которая помогла бы ему ее разыскать, если бы он решился на это.
И что бы он ей сказал? Что бы сделал?
Мать Эмбер дала им бутылку воды, Гленн взял ее и отпил пару глотков. Он всю дорогу ерзал, как будто впервые выезжал за пределы штата. Эмбер тоже казалась напряженной и крепко сжимала руку Грэма, прекрасно понимая, что она оставляет, покидая землю Канзаса.
По радио стали передавать экстренное сообщение: к крушению самолета «Юнайтед эрлайнс» причастна террористическая ячейка, тесно связанная с ИГИЛ. Сидевший за рулем отец Эмбер чертыхнулся. Такие новости не очень-то приятно слушать, провожая родную дочь в аэропорт.
Грэм отправил матери сообщение, написав, что приедет к ней часа через полтора. На последнее его сообщение она так и не ответила. Ему совсем не хотелось думать, что это дурной знак.
Впрочем, случись что-нибудь серьезное, она бы непременно ему позвонила.
Добравшись до места, они остановились у входа в терминал и вышли из машины, все пятеро. Гленн открыл багажник и стал доставать чемоданы, а Эмбер обнялась с родителями, стараясь держать себя в руках, как и в тот момент, когда они за ними приехали. Она не хотела расплакаться у них на глазах, чтобы они не разглядели маленькую девочку под маской девушки, которой вот-вот предстояло с ними расстаться.
Грэм подошел к Гленну, который, умилившись подобному излиянию родственных чувств, поставил чемоданы на землю и отвел взгляд в сторону, к линии горизонта.
– Даже странно, – с влажными глазами проговорил Гленн. – Пожалуй, я только сейчас понял, что скоро все наконец изменится.
– Там ты будешь чувствовать себя как рыба в воде, так что я за тебя не волнуюсь.
– Угу, надеюсь. Глупо теперь расстраиваться. А мне-то хотелось, чтобы все было по-другому. – Гленн смолк и снова посмотрел вдаль. – Ну ладно, хватит нюни распускать, я же не какой-нибудь мальчишка, – сказал он, вытирая глаза.
– Да уж, это не по-нашему! Ты там приглядывай за Эмбер, хорошо?
– Глаз с нее не спущу. А ты поторапливайся, я без тебя как без рук.
– Постараюсь, – пообещал Грэм.
К ним подошла Эмбер.
– Приедем к сестре, и я тебе сразу позвоню, договорились? – спросила она, обнимая Грэма.
– Как хочешь, но, думаю, у тебя будут другие заботы. Если забудешь меня, я не обижусь.
Эмбер улыбнулась и нежно поцеловала его.
– Ты не из тех парней, которых так просто забыть, Грэм Хьюитт.
Эмбер шепнула ему на ухо несколько слов, и он сразу догадался, что она процитировала одно из первых стихотворений его отца, в котором он с трогательным смущением описывал свою грусть перед тем, как покинуть родителей в Теннесси и родной город, полный детских воспоминаний.
Эмбер, поцеловав его в последний раз, взяла чемодан и, помахав ему и родителям на прощание рукой, направилась следом за Гленном к входу в терминал.
Грэм стоял, глядя с тоской, как они направляются к стойке паспортного контроля. Он чувствовал себя слабаком, потому что, проведя всю ночь в тяжких раздумьях, с болью в сердце понял: больше они никогда не увидятся. Он не мог оставить мать одну, понимая, что ее ждет в ближайшие дни, недели и месяцы. Он не смог бы смотреть на себя в зеркало, если бы так поступил, а значит, ему придется рано или поздно сообщить о своем решении Эмбер и сделать это так, чтобы не оставить ей надежды.