Жереми Фель – Матери (страница 101)

Несмотря на то что она расставалась с дочкой всего на один день, у нее все равно на душе кошки скребли.

По дороге в аэропорт Норма не находила себе места, а большую часть полета растерянно смотрела в иллюминатор на облака.

По прилете в Канзас-Сити она взяла напрокат машину и рванула в Эмпорию. Домой. К сыну.

Направляясь в сторону дома, Норма, сидя за рулем арендованной машины, по пути увидела множество домов, разрушенных последним торнадо. Прежде чем впереди показалась водокачка, Норма заметила старуху в одной ночной рубашке, застывшую посреди развалин своего жилища: казалось, она лишилась рассудка одновременно с потерей всего своего имущества.

Ворота их дома были распахнуты настежь. У крыльца стоял «Форд». Дом, в котором Норма прожила больше семнадцати лет, показался ей до странности мрачным, негостеприимным. Подобно человеку, он будто устал носить маску радушия и наконец явил миру свое истинное лицо.

Томми наверняка все еще был там. Окрыленная надеждой, Норма быстрым шагом прошла по дорожке, желая поскорее его увидеть, хотя и не знала, в каком состоянии его застанет.

Она окликнула сына, едва переступив порог, но ответом ей стала тишина.

В гостиной горел свет, дверь на кухню хлопала на сквозняке.

Продолжая звать сына, Норма кинулась на второй этаж, но и там его не обнаружила.

Чем выше она поднималась по лестнице, что вела на третий этаж, тем тяжелее ей становилось дышать.

Скрип половиц, приоткрытая дверь в его комнату, красный свет, падавший на оба тела.

Она вошла без стука, без единого слова.

Сын сидел на постели, уткнувшись затылком в окно, лица его против света не было видно.

Он держал в объятиях полуобнаженную девушку. Норма сразу узнала ее.

Тесса, подруга Грэма.

Широко открытые, неподвижные глаза, бледная кожа – казалось, она была мертва уже несколько часов, но Томми прижимал ее к себе так, словно она была для него всем, что пока еще удерживало его в этой жизни.

Почувствовав присутствие матери, сын чуть повернул голову. Норма осторожно приложила руку к его лбу. Он открыл глаза, посмотрел на нее и едва заметно улыбнулся.

– Мама? Ты? Вернулась? – с трудом выговорил он.

– Да, родной, – сказала она, поцеловав его в щеку.

Он выглядел невероятно слабым. И весь дрожал.

– Вот видишь, Тесса, я же говорил, она вернется, – шепнул он в холодное ухо. – А Грэм и Синди – они с тобой?

– Нет, я приехала одна.

– Ладно, это не страшно, увижусь с ними потом. Мама, как же я рад, что ты дома!

– Я тоже, родной, – сказала Норма, пытаясь овладеть собой. – Я так по тебе соскучилась!…

– Правда? Честное слово?

– Ну конечно, честное, а как же иначе! Неужели ты сомневаешься?

Юноша разрыдался, и рыдания болью отозвались во всем его теле.

– Жаль, что так вышло, мама. Мне очень хотелось, чтобы все было по-другому.

– Не переживай, Томми, это дело прошлое и уже не имеет никакого значения.

Томми, застонав, распрямился. Норма, борясь с отвращением, подхватила Тессу под мышки и помогла ему высвободиться.

– Осторожнее, мама, а то ей больно.

Норма попросила его довериться ей и уложила тело Тессы на пол.

Оно же такое холодное – неужели он ничего не почувствовал?

Что он с ней сделал? Что произошло в этой комнате?

Дом, пылающий на глазах у подростка. Истязатель, застрелившийся из ружья в амбаре. Тело раба, принесенного в жертву во время ритуала.

Демон, не знающий счета времени и все так же рыщущий в поисках, кого бы заманить в свои тенета, благо ротозеев кругом хоть отбавляй.

– Мне холодно, – проговорил Томми, – на дворе уже зима. Скоро пойдет снег.

Тут Норма заметила, что нижний край его рубашки в крови, равно как и простыни, и сквозь разорванную ткань проглядывает его разорванная кожа.

Она интуитивно поняла, что ему уже не помочь.

Норма даже не подумала вызвать «Скорую помощь». Она знала: слишком поздно, для Томми больше нет места в мире, который продолжал бы и дальше бить его по лицу и наносить удары в сердце. На что он отвечал бы единственно возможным для него способом – наихудшим.

Так все и должно было закончиться. Только так он и мог обрести покой. Только так она и могла ему в этом помочь, и себе заодно.

И они упокоились бы вместе, вдали от посторонних глаз.

Разделив на двоих свою последнюю тайну.

Норма обняла его, пытаясь согреть. Томми припал лицом к ее груди, будто хотел спрятаться.

Раненый птенец.

– Знаешь, а у меня получилось, – совсем тихо проговорил он. – Я силой вынудил его оставить меня в покое. Теперь все кончено. Я знаю, куда мы поедем с Тессой и где будем жить. Есть такое место. Я видел его, и детишек наших тоже видел. Тесса будет самой счастливой на свете. Я же ее так люблю, мама! Когда-нибудь и она меня полюбит, я знаю.

Томми закашлялся, он изо всех сил старался не закрывать глаза. Из него, казалось, вышла вся злость, все, что в последние годы двигало его мышцами и мечтами. Бурный поток перестал рокотать. В объятиях Нормы остался мальчонка, которого она когда-то чуть не потеряла и которого наконец увидела в облике почти взрослого парня, словно после превращения. И тело это было почти мертвое.

Она прижала его к себе еще крепче, глядя в его глаза, полные слез. Томми смотрел на нее как зачарованный, как в детстве, когда она, сидя у изголовья его кроватки, пела ему колыбельные, чтобы он спал спокойно.

Желая избавить его от последних страхов, она запела колыбельную, которую он любил больше других и которую она не пела ему с тех пор, как была жестоко поругана его невинность, с тех пор, как настоящим кошмаром для него стала действительность, ворвавшаяся однажды в его уютную комнатку, – кошмаром, от которого она так и не смогла его освободить.

Тише-тише, мой малыш, что ж ты плачешь и не спишь?…

Папа наш все на работе – нам ведь денежки нужны, чтоб не знали мы нужды…

Собравшись с духом, чтобы ее слабый голос не дрогнул от нестерпимой боли, она вдруг почувствовала, что сердце сына стало биться медленнее, мышцы его расслабились, и он отпустил ее руку.

Продолжая петь, она попыталась в последний раз разглядеть проблеск жизни в его влажных от слез глазах – и увидела, как в них угасает то, что осталось от его души.

Прислонившись к дереву, он учил двух своих сыновей играть в бейсбол. В воздухе витал аромат только что испеченного в духовке пирога. Тесса, пристроившись на ступенях крыльца, радостно наблюдала за ними; у ее ног лежал большой букет полевых цветов, который они ей принесли.

Эрик Хьюитт, крепко сжимая биту в руках и согнув колени, как он его наставлял, ждал, когда старший брат бросит ему мяч, а затем ударил по нему с такой силой, что он, взвившись над крышей дома, упал на склон и тут же покатился в сторону океана.

Норман Хьюитт издал восторженный клич. Эрик, гордый, что у него получился отличный удар, хотел было побежать за мячом, но Томми, находившийся ближе к месту его падения, удержал сынишку и сам кинулся вниз по склону, намереваясь перехватить мяч, прежде чем он затеряется среди камней; насыщенный йодом ветер хлестал его по лицу, и ему казалось, что если он не сбавит обороты, то в конце концов взлетит над океаном, который становился все ближе.

Во рту появился привкус соленых волн, в глаза брызнул солнечный свет.

Осталось только движение. Он весь обратился в движение, воспарив над землей и бескрайним водным простором. Отныне вся его жизнь, счастливая жизнь с ними тремя, станет одним сплошным движением.

Норма прижимала его к себе до тех пор, пока у нее не затекли руки и она не поняла, что все кончено и он ушел навсегда.

Никакие чувства не отразились на ее лице, словно их источник иссяк.

Сидя перед зеркалом в своей комнате, она думала покончить со всем раз и навсегда. Думала проглотить всю упаковку таблеток, потом лечь в постель, закрыть глаза и больше никогда их не открывать.

Но она не могла бросить Синди – по крайней мере сейчас, когда дочка в ней так нуждалась. Старший сын сумеет прожить без нее, а дочка – нет.

Но, может, с Элизабет ей было бы лучше? В том огромном доме, где девочка ни в чем не знала бы отказа?

Разве она, Норма, способна дать ей что-то лучшее? Какое будущее она могла уготовить ей, если ее собственная жизнь пошла под откос?

Такая ничтожная, что не жалко и растоптать.