Жеральд Мессадье – История дьявола (страница 5)

Меня поражала предупредительность местных жителей, оставшаяся от былых времен, когда незнание обычаев не ставилось в вину только в том случае, если оно не было преднамеренным или же проявлялось иностранцами, которых всегда встречали с распростертыми объятиями, однако без кротости на лице и, тем паче, подобострастия...

Острова Тихого океана населены с незапамятных времен. И как раз здесь следует в первую очередь искать корень Зла, то есть дьявола.

По общему мнению, и я с ним вполне согласен, Зло как абстрактное понятие существовало всегда. Трудно устоять перед соблазном отнести болезни, неприятности, бедствия и катастрофы, в том числе и смерть, на счет какой-то единственной всепобеждающей силы. И вполне понятным представляется желание приписать ей духовную мощь, называемую со времен изобретения письменности «богом», против которой человек бессилен что-либо сделать. Напрашивается мысль, что потомок Каина в своем первобытном простодушии оказался неспособным разобраться во всех противоречиях окружающего мира и возлагал на Великого Злого духа, предка дьявола, ответственность за все выпавшие на его долю муки и страдания. Создается впечатление, что миллионы лет назад человек был так напуган лавинами, громом, землетрясениями, хищными животными, лесными пожарами, смертью близких, что придумал злого гения, которого обвинил во всех бедах.

Однако эта гипотеза не подтверждена доказательствами. Что же касается религий на заре человечества, то мы практически ничего не знаем о неандертальцах, появившихся на Земле восемьдесят тысяч лет до нашей эры и исчезнувших тридцать пять тысяч лет назад, или же о наших непосредственных предках, кроманьонцах, хотя есть все основания утверждать, что они во что-то верили, если судить по сопровождавшим погребение ритуалам. Наскальные рисунки Солнца, мужских и женских половых органов, олицетворявших собой физическую силу и плодородие, дают нам повод утверждать, что у древних существовал культ жизни. Однако для полной реконструкции прошлого нам многого не хватает. Не опираясь на письменные источники, мы можем только догадываться, с какими речами выступали перед сородичами старейшины племени, занимавшиеся врачеванием и, согласно поверьям, умевшие общаться с богами, а также колдуны, врачеватели — medicine теп, — чьи рассказы легли в основу передававшихся из поколения в поколение легенд.

Мифы являются единственным источником знаний об истории первобытного общества. Как сказал по поводу существовавших в те времена религий один из самых известных антропологов Андре Леруа-Гуран, «все покрыто мраком неизвестности». Можно, например, назвать смелыми гипотезы о том, что у древних людей были культы «мертвых» и безличной одушевленности всех предметов и явлений окружающей человека действительности, ибо по поводу первой из них «существуют только смутные догадки», а о второй можно сказать одно — «это смутное предположение, где реальные события так тесно переплетаются с вымышленными, что даже после исследований, проведенных на протяжении последних трех четвертей века, и десятков раскопок до сих пор ведутся горячие споры»[1]. И бесполезно искать воплощение Злого духа в лошади, бизоне, баране, зубре, северном олене, мамонте, змее, рыбе и не знаю в каком еще звере из породы кошачьих, — вопрос по-прежнему останется открытым. Одно лишь ясно: «доисторический человек», хотя было бы ошибкой так называть его с этнической, географической и хронологической точки зрения, был религиозен.

Вопреки бредовым статьям о мегалитах, менгирах и дольменах, построенных в эпоху неолита, которые священнослужители прошлого окрестили дьявольскими творениями, мы до сих пор не знаем, какому культу поклонялись их создатели, и, следовательно, нам не известны мифы, вдохновившие наших предков на этот гигантский труд. Некоторые данные, как-то: расположение на местности, ориентированность на солнцестояние и экватор — позволяют отнести их к памятникам солнцепоклонников. Однако строгий историк воздержался бы от столь скоропалительного вывода[2].

Отправляясь на поиски генеалогического древа дьявола, следует обратить внимание на некоторые культурные памятники, дошедшие до нас со времен среднего палеолита и неолита, то есть созданных 60 000 — 8000 лет до н.э., а также оставшиеся — а их большинство — от неолита и бронзового века. И мы можем сделать вывод, что все предметы культа олицетворяют собой символы жизни, о которых мы упоминали выше. Все говорит о том, что древние народы прославляли жизнь и в особенности Солнце, часто изображая его в виде Великого охотника во время конного пробега по небесам. Грин[3] писал: «В большей части центральной, восточной и северной Европы... в отношениях людей к сверхъестественным силам преобладало, по всей видимости, поклонение Солнцу, как чудесному явлению». И такой противовес Богу, как дьявол, похоже, в те времена отсутствовал. Иными словами, вопреки высказанной выше гипотезе, страх и ненависть к силам Зла, испытываемые людьми в древности, не были столько сильны, сколько любовь к жизни.

По многим причинам не следует спешить разделять мнение «модернистов» или европейцев. Так, Мирсеа Элиад в своей знаменитой «Истории поверий и религиозный идей»[4] пишет о «найденных в Палестине женских статуэтках, созданных 4500 лет до н.э., то есть в эпоху неолита, которые изображают Богиню-Мать в самом уродливом и отталкивающем виде». Не спорю: найденные в Мунхата фигурки и в самом деле могут показаться мало привлекательными. Однако разве они были таковыми для тех, кто их создавал? Какой видели современники Венеру Леспугскую, похожую на страдающее от ожирения чудовище? Была ли она символом плодородия или эталоном красоты? Какими критериями красоты руководствовались люди в ту эпоху? Можно с уверенностью сказать, что они были явно не такими, как в настоящее время, ибо наши взгляды изменились даже по отношению к людям, жившим в прошлом веке. Ценители западной культуры находят уродливыми скульптуры африканских мастеров, воспевающие женскую красоту, так же как конкистадорам показалось чудовищным искусство ацтеков. Все дело в восприятии: в наши дни мне не раз приходилось сталкиваться с людьми, которые восхищались картинами Пикассо.

По скульптурам или наскальным рисункам быков или женщин, найденным на местах доисторических стоянок людей, которые жили восемь или десять тысяч лет до нашей эры, например, в Хасиларе, Катал Хоюке или Тель-Халафе, нельзя составить мнение о верованиях и обрядах. Впрочем, Элиад признался, ознакомившись с найденными в Баварии и в окрестностях Вюртемберга древними черепами, что нет никакой возможности определить: умерли люди естественной смертью или же были обезглавлены по какой-то неизвестной причине (вполне можно предположить, что это было сделано с целью их увековечения, как было принято в Меланезии, где с черепов отливались глиняные формы, чтобы они выглядели как живые), или же убиты охотниками за человеческими черепами или каннибалами.

Метод «этнологических параллелей», на который ссылается Элиад, говоря о средстве, при помощи которого можно найти сохранившиеся древние верования в современных «примитивных» религиях, является весьма спорным, ибо никто не может поручиться за то, что они остановились в своем развитии. Само христианство во многом изменилось за прошедшие два тысячелетия. У католика конца нашего века, по крайней мере каким мы его знаем, мало общего с христианином времен первого церковного собора в Ницце.

В первой главе я хотел бы прежде всего позволить себе не согласиться с излишним евроцентризмом, берущим за основу при восстановлении прошлого свою считавшуюся ранее эллинской (к которой она скорее относилась враждебно), затем христианской культуру, прежде чем она превратилась в научно-позитивистскую. После того как начал применяться порох, изобретенный сначала в Китае, а затем вновь открытый (после Херона Александрийского в I веке до н.э.), была придумана паровая машина, а много позже высвобождена сила атома, Запад возгордился и не замедлил дать об этом знать всему остальному миру, и прошлому и настоящему. Мы, по всей видимости, спутали технологический прогресс с развитием философии, которая, по своей сути, не подвержена эволюционному процессу.

На страницах этой книги я буду не раз ссылаться на появившиеся в печати за последние десятилетия многочисленные работы по антропологии и этнологии — двум дисциплинам, значительно расширившим кругозор людей, — которые слегка умерили наш пыл принимать Европу за пуп земли, а себя за главных действующих лиц истории, что все же не помешало утвердить нас в высокомерном отношении ко всему остальному миру. В 1922 году один из виднейших антропологов Люсьен Леви-Брюль сделал в своей работе «Первобытный менталитет»[5] ряд обобщений, которые и семьдесят лет спустя ставят нас в тупик. В главе, посвященной значению снов для первобытных народов и повлиявших на их культуру, он пишет, что для новозеландской народности маори, индейцев Северной Америки, аборигенов Австралии, племени батак на острове Суматра и для многих других народов сны имели огромное значение, так как считались отражением реальной жизни. Ссылаясь на сведения, полученные от миссионеров, он рассказывает, как «первобытные люди» часто обращались в христианскую веру после увиденного вещего сна. «Нередко случалось, что все усилия миссионера обратить в христианство туземца были тщетными до той поры, пока ему не приснился бы сон, а еще лучше, если он повторился», — писал Леви-Брюль, словно речь шла об особенности характера «первобытных людей». Далее он продолжал: «Вот один из доводов, позволяющий отнести такое мышление к разряду «дологического», — формулируя основополагающее понятие антропологии, которое позднее получит развитие в работе Клода Леви-Строса «Первобытная мысль».